Глава 41. Она

Наверное, нужно было его отпустить.

Отпустить и не пытаться задеть словами, не пилить его упреками.

Пусть живет, как знает, это же с ума сойти можно, что он нагородил и как до этого дошел.

Хотел быть один? Пусть подавится своим одиночеством! Пусть оно встанет у него, как кость поперек горла!

Но…

Наверное, я не из тех женщин, которые отпускают легко.

Сколько времени прошло, а у меня до сих пор сердце не на месте.

И его не врачует ни время, ни хваленые рецепты тех, кого можно назвать бывалыми разведенками.

Спорт, прогулки, покупки, новый круг общения.

За мной даже мужчина ухлестывал, и это немного восстановило мою женскую веру в себя.

Но, как и всякий мужчина, Владимир надеялся на взаимность. Он взрослый мужчина, который знал, чего хочет. Как женщина, я долго держала его на длинной дистанции. Между нами не было даже горячих поцелуев и ласк, не говоря уже об интиме. Владимир из этой ситуации сделал верные выводы, и наше общение сошло на нет.

Симпатия симпатией, но он не горел по мне всем сердцем, не болел мной горячо и глубоко, так, как этого бы хотелось.

Говорят, клин клином вышибают, и если выгонять из сердца чувства к Захару, это должно было быть очень сильное увлечение, страстное и многообещающее.

Но ничего похожего в моем сердце не было.

Возможно, прошло слишком мало времени, чтобы я могла переключиться на другого мужчину. Владимир не был настроен на долгое ожидание.

Все мои мысли были полны семьей и нашими проблемами. Владимир не был ни дураком, ни слепцом, и понял, прочувствовал это, не став рисковать собственной гордостью и чувствами во имя излечения того, кто не мог ответить взаимностью.

Правду говорят, чем старше, тем сложнее найти своего человека.

Характер уже сформирован, выточен временем и обстоятельствами, закален невзгодами и цинизмом прожитых лет.

Такого сложного и временами невыносимого человека, как Захар, может терпеть рядом только та, которая его любит искренне, и любит таким, каким он есть, а не таким, каким хочет казаться.

Я не беру в расчет бывшую профессию Ники, благодаря которой она с легкостью может угождать любому мужчине — льстить и преданно смотреть в глаза, лгать, не моргнув глазом…

Но и сам Захар…

Был ли откровенен?

Честен?

Открыт?

Нет!

Но он же не дурак… Далеко не дурак!

Значит, он осознанно пошел на ложь, согласился на фальшивку.

Я не могу просто махнуть на это рукой: нас, как семьи, не стало, из-за фальшивки, которая не стоила и ржавой копейки…

Если бы за этим виднелось что-то стоящее, хотя бы для одного из нас, было бы не так обидно…

— Уходишь, значит.

Я поднимаюсь следом, делаю несколько шагов и оседаю на пол.

— Нина? Нина… Нин… Что с тобой?!

Взволнованный Захар бросается ко мне, приподнимает.

— Оставь меня, дурак. Не вздумай меня поднимать! Тебе нельзя… — возражаю слабо. — Ты же спешишь… Тебе звонят.

— Упрямица. Как… Как я могу оставить тебя сейчас?!

— Это просто… давление! Мне уже лучше, отпусти! Ты же спешишь! Вот и иди, куда шел…

Я пытаюсь скинуть его руки, но он вцепился в меня, будто клещ, и не отпускает.

— Не отпущу, — хрипит.

Глаза безумные, зрачки расширенные.

В них черный, отчаянный страх, который топит меня с головой, затягивает.

Фон ресторана размывается, голоса других людей становятся белым шумом.

Все — мелочное, суетливое и не стоящее внимания, по сравнению с безмолвным диалогом, который происходит сейчас между мной и мужем.

Слабость накатывает волнами, баюкает.

— Я тебя не отпущу! — повторяет Захар снова и снова.

***

Он

— Пап, от тебя в последнее время многовато проблем, ты не находишь? — устало произносит Андрей. — Ладно, ты себя не жалеешь. Твое право, как говорится. Но маму-то ты зачем собирался угробить?

Я смотрю на сына и больше не вижу в нем беззаботного юнца, мечтателя с дурацкими идеями стартапов… Это взрослый мужчина, хлебнувший горя большой ложкой. У него между бровей появился залом, которого не было раньше.

Мое зрение сейчас ясное, четкость такая, будто кто-то настроил фокус. Поэтому я вижу все так, как оно есть.

Без мутных, заблюренных фильтров самообмана.

Эгоистичный страх, воле которого я поддался, стоил мне семьи.

Всю жизнь я старался ради других и решил, что могу пожить и для себя. Все, что угодно, лишь бы не быть жалким, трясущимся стариком в глазах жены и детей. По большей части, в глазах жены, а дети… Я для них всегда буду никем иным, кроме как родителем.

— Пап, это была шутка. Неудачная, да. Как мама?

— Хорошо. Спит. Говорят, давление, стресс.

— А сам как?

— Нормально.

— У тебя пальцы трясутся.

Есть такое…

Все это время я запрещал себе думать о том, каково будет Нине.

Я воздвиг в голове некую модель, как можно избежать быть немощным и жалким, каждому отвел роль. Возомнил себя режиссером? Хреновый из меня вышел режиссер, и мои близкие — не актеры, и жизнь, оказывается, тот еще говенный спектакль с неожиданными сюрпризами.

Я сел в лужу и провалился.

Бил больно и прицельно, отдав предпочтение ненависти в сравнении с жалостью.

Нина была обязана меня возненавидеть. О тех, кого ненавидят, не плачут. Не скорбят до разбитого сердца.

Дом был бы хранилищем воспоминаний, и я знал, что Нина будет на каждом углу спотыкаться о прошлое, страдать.

Я решил, что отсечь махом будет не так больно…

Плюс Ника подпевала всему, что я плел. И я был рад обмануться…

Заигрался. Переиграл самого себя…

Споткнулся, как мальчишка, который забыл завязать шнурки!

Поделом мне…

Просить прощения бесполезно. Я бы не простил… Самого себе не простил.

И если даже я, знающий себя самого, понимающий все мотивы, себе не прощаю поступков, то как другие могут меня простить?

Не стоит и пытаться.

Быть одному — то, чего я так добивался, будет меньшим наказанием из всех возможных.

— Пап, там Ника...

— Потом. Оставь меня.

Сын выходит.

Я тру грудную клетку, никак не могу избавиться от тяжести, которая тянет сердце вниз.

Груз вины, заблуждений.

Нина спит. Я посижу рядом, пока есть такая возможность.

Я был уверен, что все просчитал, но не учел одного — слабым может оказаться не только мое сердце, но и сердце женщины, которую я любил.

Только сегодня, когда Нине стало плохо, я понял, что есть страхи сильнее и больше, чем те, от которых я бежал…

Я предпочел быть проклятым, потерянным и ненавистным, чем потерять самому.

Теперь никак не могу успокоиться, потому что посмотрел в глаза своему настоящему страху, и у него остекленевшие глаза любимой женщины…