Глава 25

Я не додумалась сразу же вызвать такси. Поэтому встаю со всеми сумками у ворот и жду.

Приложение показывает, что машина приедет через пять минут. А мне каждая секунда по сердцу кислотой и страхом.

И то, чего я боялась, случается. Герман выходит за мной.

– Мила.

– Боже, прекрати уже, прошу.

– Ты должна остаться в доме, – заявляет он и встает передо мной.

– Просто уйди в дом.

– И дети тоже.

– Насколько я помню, у меня один ребенок, – я чуть ли не давлюсь этими злыми словами, и мне всерьез становится больно в груди.

Я буду проклята за каждую букву прошлого высказывания. Но сейчас мои эмоции идут впереди меня.

– По документам – два. И это их дом. Если тебе нужно время, я съеду.

– Великодушно. А по вечерам будешь приходить как ни в чем не бывало? Нет уж, я хочу время подальше от тебя и твоих родственников. Вы мне десять лет врали в лицо. Ты хоть на секунду задумался, кем я себя сейчас ощущаю? Но куда там, ты ведь у нас на все находишь ответ, на все есть причина. Только вот для правды, причины не нашлось, такой как уважение к жене или любовь. Поэтому оставь меня и дай уехать.

– И что? Вот так мы закончим?

– Нет, у нас будет еще развод и финальная печать в паспортах. Странно, что ты не думал о таком исходе, придя в дом с внебрачной дочерью. Да, и пока ты не соизволишь рассказать правду, я сюда не подумаю возвращаться.

– Завтра я съеду.

– Твое право, – смотрю куда угодно, только не на него.

– Мила, твою ж мать, – внезапно орет он, что соседняя старушка из дома напротив роняет свою трость.

– Ты что, совсем обезумел?

– Тогда заткнись и уже начинай вести диалог нормальный.

Я вижу подъезжающую машину и поднимаю сумки, которые весят почти тонну.

– Прежде чем упрекать меня в неправильных диалогах, покопайся в своей голове. Или сходи к психологу.

На моих словах его взгляд странно меняется. И мне остается думать о его природе уже в машине такси. Но правда в том, что я думаю сразу о многих вещах и потому не могу ничего выделить из своих мыслей. Я не просто в замешательстве, у меня такой раздрай, что я медленно схожу с ума. Но при этом я знаю, что мне это просто непозволительно.

Машина останавливается, и мужчина мягко покашливает, сообщая, что мы на месте.

– Спасибо.

Он так же помогает мне с вещами.

– Всего доброго.

Вхожу в дом к родителям, и на меня тут же налетает Оксана.

– В чем дело?

Я отдаю дочери учебники и вещи, следуя за ней.

– Мне звонила бабушка.

Господи!

– Что она сказала?

Мы входим в ее спальню и, положив сумки, смотрим друг на друга.

– Ну?

Моя дочь с детства была прямолинейной, и сказать что-то откровенно не составляет ей труда. Но сейчас она даже заламывает свои пальцы.

– Бабушка сказала, что Вера плачет, а ты и папа ведете себя неправильно.

Чувствую, как мой левый глаз начинает дергаться, а дыхание становится прерывистым, даже печет в груди.

– И еще попросила с тобой поговорить.

Мои руки оказываются в волосах, и хочется дернуть за них, чтобы очнуться от этого ужаса. Как она смеет впутывать в это мою дочь, защищая при этом вторую внучку?

Я разворачиваюсь и иду в гостиную, чтобы из нее попасть на задний двор. Родители не так давно воплотили свою мечту в реальность, сделав ремонт и превратив окно в красивые прозрачные двери, ведущие на улицу.

– Мам, мам, – зовет меня Оксана и останавливаюсь. – Не надо…

– Оксан, спасибо, что рассказала, мне нужно просто кое о чем переговорить с твоей второй бабушкой. Побудь тут.

– Но, мам…

– Ты меня услышала?

– Хорошо, – надувает губы и падает на диван.

У меня едва хватает сил сдержаться и не хлопнуть за собой дверями.

– Милочка, – с улыбкой ответила свекровь.

– Любовь Ивановна, у вас понятие совести присутствует?

– А… Не понимаю.

– Вы не понимаете ничего, если это касается подлости, обращенной к другим. Как вы могли позвонить Оксане и давить на ребенка, манипулировать ее чувствами? Как вы до этого вообще додумались? – уже начала повышать голос.

– Да я же просто поделилась мнением, Мила… Я бы никогда…

– Никогда что? Не покрывали грехи своего сына? Не обвиняли в них меня? А может, стоило не потакать своему Герману, а по-матерински влиять на него, а не на свою внучку? Вот чего вы никогда не делали. Не воспитывали мужчину в своем сыне. Человека, который обязан нести ответственность за свои поступки, а не прятать их десятками лет при этом унижая всех вокруг тем, что он их берет в сообщники. Боже… Да что вы за человек такой?

Из трубки донесся ее всхлип.

– Мне было бы жалко вас. В любой другой ситуации. Я была бы рядом и обнимала вас. Но сейчас… вы переходите границы, вы их стираете, не гнушаясь подлыми шагами в сторону моего ребенка…

– Ты права, Мила. Ты все говоришь верно, да только забываешь, что сама сейчас поступаешь отвратительно по отношению к ребенку, которого взяла на воспитание.

– Я брала на воспитание племянницу, а не внебрачную дочь моего мужа. Вы думаете, мне легко? Как вы смеете упрекать меня в моем положении? Как смеете вообще что-то предъявлять после всего, что ваша семья мне сделала.

– Я не знала этого с самого начала… А когда узнала, говорила Герману открыть правду.

– Так говорили, что это длилось годами?

– А что я могла? Ты бы поступила так со своим ребенком?

– Те же вопросы, что и у него, – усмехаюсь горько. – А ты, а ты… А я бы мозги вправила, прежде чем идти на поводу у него. Вот что.

– Ты не знаешь, как бы поступила в моем положении.

– Вы правы, но и предъявлять счет после всего этого совесть бы не позволила.

– Но ведь так не может продолжаться, Мила.

– Я час назад узнала о том, что мне мой муж в дом притащил дочь свою. Что он врал мне половину жизни, чего вы от меня сейчас хотите? – уже почти кричу.

– Чтобы… я хочу, чтобы ты не отталкивала ее. Она не виновата.

– Невиновных тут очень много. Только цену спрашиваете вы не у тех, кто должен ее платить. Не звоните Оксане и не поднимайте эту тему. Иначе будете довольствоваться одной своей внучкой.

Не позволяю ей ничего сказать и сбрасываю.

Сердце в груди колотится как сумасшедшее, а в ушах стоит шум.

Сажусь на лавочку, и какое-то время сижу там.

Телефон вибрирует несколько раз, и я замечаю сообщения от подруг. Все они были на празднике, и я с ними даже не попрощалась. Конечно, они хотят узнать о том, что случилось. Быстрым ответом «Не сейчас» я отвечаю всем трем, потом же замечаю и входящие от Германа. Но даже не собираюсь читать и слушать.

Мне срочно нужна дистанция, иначе в клинику поеду на этот раз я, а не он.

Когда я вхожу, в гостиной уже и мама с папой, и дочь, которая тут же встает с намерением что-то сказать.

– Мама, я согласна с бабушкой.

– Оксан, прошу тебя… Мы поговорим обо всем завтра. Сегодня я просто без сил.

Она набирает легкие воздуха, но отчего-то молча кивает и уходит к себе.

Опускаюсь в кресло и смотрю на родителей.

– Я так понимаю, вы все слышали?

– Только то, где ты громко кричала.

– Это какой-то ужас. Не могу до сих пор поверить, что это не дурное кино, а моя жизнь.

– Вы с ним поговорили?

– Если это можно назвать разговором. Никакой конкретики. Говорит, что будет добиваться прощения.

Отец громко хмыкает, но не комментирует никак.

– Давай поужинаем, пока что. Будет у тебя еще время все обдумать.

– А что там думать? – басит отец, встав со своего места рядом с мамой. – Развод и гнать его куда подальше.

– Женя.

– Что? Или вернуться хочешь?

– Не хочу я никуда возвращаться. Да только думаю, что он мне развод так просто не даст.

– Да и с Верой что-то нужно решать.

– А с ней что?

– Папа.

– Что?

– Думаешь, это так легко?

– Я этого не говорил. Но думай головой Милка, а не сердцем.

– Ага, конечно. Это ведь так просто.

– Ай, – махнул рукой и ушел на кухню.

– Не торопись с решением, – пытается улыбаться мама. – Всему свое время.

– Ты права. Пойду схожу в душ.

У двери меня встречает Оксана.

– Ма, сейчас Артем подъедет, я пойду погуляю с ним?

– До десяти будь тут. И никаких мотоциклов, – предупреждаю ее и, получив поцелуй в щеку, вхожу в спальню.