Глава 26

Если бы я считала намеренно, то смогла бы ответить, сколько минут за эту ночь я спала.

Мне было так плохо, будто лихорадка атаковала мое тело. Причем не только тело, но и душу она истязала.

Я плакала, успокаивалась и смотрела в одну точку, потом снова плакала, а после бродила по комнате в надежде, что не разбужу родителей и дочь.

Дочь…

Я и не помню, когда впервые Вера назвала меня мамой.

Я помню только взгляд ее при этом слове. Она смутилась, растерялась, когда я посмотрела на нее в ту секунду. А после я кивнула, и она обняла меня так крепко.

Я была не против. Инна бы никогда уже не вернулась, поэтому почему нет?

Сейчас уложить правду, суть, истину и ложь сложно. Отделить обиду на мужа и реальные чувства тоже. Все смешалось, и я среди этого всего плаваю, не находя причала.

Боюсь, что, каким бы пловцом по жизни ты ни был, в такой трясине каждый захлебнется. Я не хотела этого, но как прийти к правильному берегу, тоже пока что не знала.

Мои глаза метнулись к скетчбуку, куда я порой делала зарисовки, но мои руки не зудели. Я не хотела рисовать. Впервые в жизни дело, которое я выбрала душой, меня отталкивало. И это оказалось больно.

Поэтому я осталась в кровати, пока рассветные лучи не коснулись моего смотрящего в одну точку зрачка. Другой глаз был в тени. Я повернула голову и посмотрела на восходящее солнце и не отводила взгляд, пока мои веки не затрепетали оттого, что просто больше не могли держаться открытыми из-за слез, скопившихся в глазах.

За дверью через время послышался шум, что говорило о том, что все начинают просыпаться, и внезапно на меня навалилась усталость, сонливость и просто плохое настроение.

Годы лжи никуда не денутся и не сотрутся так просто из памяти, а настоящее у меня в руках.

Кажется, это будет моим лозунгом на ближайшие годы. Знать бы только, как выплыть из этого шторма и с чего начать. Ночь прошла, а никаких новых мыслей так и не появилось.

Встав и накинув халат, я поспешила в ванную, откуда тут же выскочила бодрая Оксана, уже одетая для выхода.

– Ты чего?

– Доброе утро, мам. Мы с Темой и одноклассниками на речку, можно?

– Плавать, что ли? – мой голос почти звенел. – Еще май не закончился.

– Нет, ты что. Просто потусим там.

– А кроме речки «тусить» негде больше? Давай денег дам и в кафе пойдете.

– Ну, ма.

– Ну что? Что на этой речке делать, если купаться еще рано? Алкашей и кого похуже ловить? Или у Артема закончились идеи, куда тебя на свидания водить, чтобы удивить?

– Да просто все туда идут.

– Все – не мои дочери.

Она делает свои глаза умоляющими, и я медленно сдаюсь.

– Ненадолго и звони мне.

– Ну что за недоверие?

– Это недоверие не к тебе, а к тем, кто окружает тебя.

– Теме?

– Боже, ребенок. Просто иди гуляй и позвони мне два раза хотя бы или смс отправь. Это сложно?

– Ладно-ладно, – подтягивается слегка на носочках и целует меня в щеку. – Люблю тебя.

– Позавтракай только.

– Обязательно.

Уже сидя с чашкой кофе за столом, я получила смс от свекрови.

«Доброе утро, Мила. Как ты? Успокоилась?», – вложением была фотография Веры.

Она сидела на качелях и смотрела куда-то вдаль.

Мое сердце снова забилось чаще, а я из груди вырвался всхлип.

Во мне боролась обманутая женщина и мать. Они истязали друг друга, а глаза никак не отрывались от ребенка.

В ушах звенело от ее крика, когда я уходила, и слезы хлынули потоком.

Все снова вернулось. Боль, удушение от нее и все последующие эмоции.

Мама вошла на кухню и тут же подошла ко мне. Она вырвала телефон и выругалась, что делала крайне редко.

А потом, просто обняла.

– Она делает это нарочно, – говорю маме, чуть успокоившись. – Она знает, какая я…

– Конечно, знает. Ты добрая и заботливая мать и женщина. Ей такой стать не удалось. И вот есть куда звонить и писать, чтобы надавить на жалость и вразумить.

– Это тяжело…

– Мила, это всегда будет тяжело, но ты единственная, кто решает для себя. Отец прав. Думай головой.

Воскресенье закончилось, едва начавшись. Точнее, за своими мыслями я и не поняла, когда наступил вечер.

– Мам, во вторник собрание в школе, помнишь? – напоминает дочь, сидя в гостиной на диване, уже перед самым сном.

– Конечно.

– А завтра на такси поедем?

– Далековато будет идти пешком, так что да. Завезу тебя сначала, потом на работу.

– Будильник насколько заводить?

– Без пятнадцати восемь выедем, а там смотри сама, сколько времени тебе нужно.

– Поняла, ладно, – встает зевая. – Пойду спать. Спокойной ночи всем.

– Спокойной ночи.

Утренние сборы проходили в суете. Мы у мамы не оставались надолго в будние дни. А на каникулах или на выходных подобных сборов не бывает.

Но, справившись в итоге, я получаю уведомление, что такси уже на месте.

– Все, побежали.

Открываем дверь и… у ворот стоит машина Германа.

– А что папа тут делает? Ты сказала, что мы поедем на такси.

– Наше такси припарковано рядом.

Но, судя по макушке мужа, которая показывается нам, когда он встает у открытого окна машины, заказанной мной, сейчас мы останемся без такси.

Спустя пару секунд, водитель уезжает.

– Что это было? – спрашиваю, выйдя за ворота дома.

– Доброе утро, – улыбается он во весь рот. – Решил вот вас отвезти в школу и на работу. Привет, дочь.

Она бурчит короткое «Привет», стоя позади меня.

– Герман, у меня нет времени на эти…

– Это просто забота о своей семье, Мила. Оксана, место занимай.

Дочка фыркает и, открыв дверь машины, скрывается на заднем сидении.

Он знает, что у нас нет времени. И он знает, что выбора в итоге тоже нет, с его подачи.

– Не смей выставлять себя благородным, – говорю ему и ухожу к пассажирской двери.

В машине царит тишина и витает неприкрытая злость. А еще обида и куча синонимов боли.

Если мы с дочерью источники этих эмоций, то Герман излучал феромоны счастья, спокойствия. Абсолютно наигранно и даже оскорбительно, учитывая нашу ситуацию, которая случилась буквально день назад.

Когда Оксана вылезла у школы, мы продолжили путь к моей работе. Но молчать уже не было необходимости.

– И что это значит?

– Ты можешь считать, что все кончено, Мила, но это не так. Мы семья.

– Ты это слова сжег и растоптал за годы лжи.

– И я сожалею…

– Твои сожаления, просто слова. Сожалеет он, – отворачиваюсь, хочу сдержаться, но у меня впервые все кипит настолько, что я даже подраться с ним хочу. – Ты что, не веришь, что я подам на развод?

– Ты можешь, – кивает он, выруливая на улицу, где находится моя школа искусств. – Но я верю в нас, что мы все сможем преодолеть.

– Хочешь, чтобы все сработало на ура? Тогда уравновесим?

– В смысле? – Герман паркует машину у дороги.

– Я пересплю с мужчиной, рожу от него ребенка и вернусь к тебе. Что скажешь?

Мне, конечно, было неприятно говорить это, но, кажется, слова достигли цели.

– С ума сошла?

Он скривился так, будто это уже произошло.

– А ты на меня не ори. Что, стало неприятна мысль о такой перспективе.

– Это уже другое.

– Да неужели?

– Ты сейчас говоришь это нарочно, а я был не в себе.

– О, бедный. А последующие десять лет? Герман, все твои отговорки не служат твоим алиби или пояснениями, они именно отговорки. Ты продолжаешь врать и выкручиваться, действовать исподтишка. Лишнее подтверждение тому, что я была просто женщиной, которая числилась тебе женой. Такую не нужно уважать, считаться с ее мнением или давать выбор.

– Не говори так, – рычит он, резко повернувшись ко мне.

– Думаешь, осознавать это легче? Ты и на сотую долю не представляешь, какой я себя сейчас ощущаю никчемной и…

Муж наклоняется ко мне слишком близко и делает это молниеносно. Я не успеваю сделать ничего, только чуть отшатнуться, но оказываюсь вжата в кресло.

– Ты женщина, которую я всегда любил и буду любить, – шепчет он мне в губы.

– Я сегодня подам на развод.

– Отлично, – слышится щелчок ремня безопасности, который он отстегнул. – Потому что я тебе его не дам никогда.

– Поэтому у нас есть законодательство, которое ломает крылья таким, как ты.

Отталкиваю его и сбегаю из машины, спеша быть подальше от него.