Глава 28

Первые секунды, положа ладони на плечи Веры, я стою, не до конца осознавая, что она нашлась и здорова. И только после меня накрывает волной отпустившей паники, и дрожь сотрясает тело.

– О боже… господи… Вера… Что ты тут… что…

Мне даже не удается связать слова в предложения или хотя бы словосочетания.

– Так, давайте пойдем в кабинет, чтобы никого не пугать и не устраивать концерт, – подталкивает Рая, и я, еле переступая ногами, двигаюсь к двери обратно.

Я не отпускаю Веру, а она не отпускает меня, пока мы не оказываемся внутри и стены не отделяют нас от всего постороннего мира.

– Я пойду, ладно?

Киваю подруге и, подойдя к стулу, сажусь, а она встает напротив, упираясь в мои колени.

Ее голова опущена, словно она провинилась, и я вижу, как вздрагивают ее плечи.

– Вера, – моя душа выпрыгивает из тела и обнимает ребенка с головы до пят.

Внутренний мир рассыпается на крупицы, испепеляется и превращается в пустыню, не видавшую дождя долгие недели, а эти крошечные слезы падают на горячий песок и сжигают его.

Я испытываю стыд, боль, чувства, которые терзают и потрошат меня за мой поступок.

Я была хорошей мамой для моей Оксанки, потом и для Веры… но боль предательства затмила мой разум в тот день. Она встала вперед и отгородила от ребенка и всего мира. Я, черт возьми, не робот, и мне было больно. Моя собственная боль стала важней боли и растерянности ребенка. Кто-то назовет меня эгоисткой, а кто-то скажет, что так и надо. Но смотря на эту девочку, ее опущенные плечи… я хочу сказать единственное: «Прости».

Да, она дочь Германа. Плод измены и подтверждение его обмана. Но я все это время любила ее, как ребенка, который лишился матери и нуждался во мне. Та пятилетняя крошка, которая так рано лишилась единственной, кто был ближе всех на свете. Я видела в ней именно эту девочку. И вот, в одночасье я уже не ощущаю себя хорошей мамой.

Мне все еще больно. И я знаю, что эти десять лет будут долго жить в памяти, каждый день напоминая, что я глупая женщина, хотя кто бы заметил подмену? И смотря на Веру, я знаю, что в моем подсознании будут мелькать и касаться разума мысли о том, кто она на самом деле, но жить с тем, что я оттолкнула ее, мне будет куда страшнее.

– Солнышко, – зову ее, и она прыгает в мои объятия, пряча лицо на плече, и плачет, а с ней плачу и я сама. – Прости меня… Прости…

Она что-то бормочет. Тихое и бессвязное, но еще крепче прижимается.

Вера всегда любила обниматься, даже больше, чем Оксана. Да и характеры у них, конечно, разные: там, где Оксана, резкая и сильная, Вера милая и мягкая. И не было и дня, чтобы она, увлекшись чтением или играми, не подняла глаза и не сказала: «Я люблю тебя, мам», а получив ответное «И я тебя, солнышко», продолжала свои дела.

Мое сердце, стучащее, как у загнанного в угол зверя, медленно успокаивалось.

– Извини меня, за мой поступок, – снова повторяю, и она медленно, совсем чуть-чуть отодвигается от меня, смотря в мои заплывшие от слез глаза.

– Ты не можешь быть моей мамой, – внезапно говорит она, и я чувствую, как мое сердце раскалывается на куски.

– Я… Вера, ты ведь…

– Я слышала разговор папы Германа и бабушки.

– Какой?

– Мама Инна не моя мама. И она умерла. А другая мама, которая настоящая, тоже умерла.

– Что?

– Так сказала бабушка по телефону. Ты тоже не можешь быть моей мамой.

– Подожди, – у меня в голове тысячи вопросов и не одного ответа. – Ты слышала разговор бабушки и Германа о чем?

– Что они обманывали тебя и что папа Герман – мой настоящий папа.

– Господи, – машинально прикрываю рот, чтобы не выругаться. – Когда это было? – кончики пальцев закололо, потому что я хотела сомкнуть их вокруг шеи мужа, а может, и свекрови.

– Когда был мой день рождения и когда ты ушла, – она снова опускает глаза. – Они говорили очень громко, – добавляет тихо.

– Вера…

Обхватываю руками ее лицо и вожу пальцами по коже, стирая слезы, которые стекают из ее глаз.

– Мне так жаль, что это произошло. Я поступила неправильно, но мне было очень непросто в тот день. Когда нам больно, мы совершаем не самые разумные поступки.

– Я знаю… но ты все равно не можешь быть моей мамой. Никто не может.

– Ну что ты. Я…

Она резко обнимает меня, и крупная дрожь проходит по ее телу, что мне становится зябко и страшно за ребенка.

– Я не хочу, чтобы ты тоже умерла.

– Господи, – обхватываю ее плечи и отдаляю от себя, чтобы сказать это ей в глаза. – Я не умру, ты чего? Все будет хорошо и…

– Бабуля права, нельзя, чтобы у меня была мама.

Нижняя губа ее начинает трястись, и крупные капли слез стекают по щекам.

– Я плохая… потому что не должна была появляться на свет.

И вот, в моей груди происходит самый настоящий атомный взрыв.

Непонимание, боль, злость, все мои эмоции вырываются наружу.

Как они посмели такое обсуждать при ребенке? Как мать Германа не подумала, что Вера может услышать ее звонок, да и кому? С кем обсуждать такое можно, со своими сплетницами?

– Вера, посмотри на меня, пожалуйста, – улыбаясь как могу, я жду, когда ее взгляд столкнется с моим. – Ты добрая, милая, умная девочка. И ты никогда не должна думать о таких вещах. Взрослые люди часто говорят со зла, от обиды. И часто это сплошная чушь, а еще ложь. Люди умирают по разным причинам. Но рождение одной маленькой девочки никак не связано с этим.

– Я боюсь…

– Посмотри на меня, – прикладываю руку к груди. – Я не боюсь. Потому что знаю, что это неправда. И это надуманно.

– Значит, бабушка сказала неправду?

– Абсолютную.

Вера кивнула, но ее голова снова опустилась.

– В чем дело?

Я ожидала нового вопроса, но тот, что она задала в итоге, заставил подавиться воздухом, который, итак, с трудом проникал в мои легкие.

– Теперь я буду жить у бабушки?

– Вера, – притянула ее к себе и обняла.

Как же много понимала эта девочка в свои годы.

– Знаешь, мы, взрослые, часто действуем на эмоциях. Я поступила так же. Но мне нужно было немного… совсем чуть-чуть времени, чтобы разобраться в том, что творится в моей душе.

Она словно перестала дышать, ожидая мой ответ.

– Мне было больно, а сейчас очень стыдно, за то, как я себя повела.

– Почему?

– Потому что на фоне меня, ты ребенок, который остался один на один со своими мыслями и вопросами. Но больше я так не поступлю. Мы заберем твои вещи сегодня из дома, а взрослые вопросы с папой я буду решать завтра, ладно?

– Я поеду с тобой к Оксане?

– Да, солнышко, – целую ее в висок, наслаждаясь ее крепкими объятиями.

Я знаю, что мне будет тяжело. Я знаю, что в тяжелые и эмоциональные дни меня будут посещать мысли, от которых станет тяжело. Но я не могу иначе.

Я не смогу жить с мыслью о том, что эта девочка будет расти с бабушкой, которой наплевать, или же с Германом, который совершенно неадекватен сейчас.

Когда она ослабляет хватку, я вспоминаю о кое-чем важном.

– Как ты сюда попала?

– Бабушка оставила меня на углу школы, и я пошла мимо ворот…

– Она не видела, как ты вошла в ворота?

– Нет. Она сказала, что у нее итак болят ноги и я дойду сама. Я пошла на остановку и вспомнила, как мы с Оксаной ездили к тебе на автобусе.

– Боже…

– Я скучала по тебе, – говорит гнусаво. – Я больше так не буду.

– Очень надеюсь. Потому что, когда мне позвонила учительница, я была на грани нервного срыва.

– Извини.

– Ладно… что ж, нужно вернуть тебя обратно в школу. Хорошо?

– Да, – но Вера снова обхватывает мои плечи и обнимает.

И пока я глажу ее по спине, я думаю о том, как сдержать себя в разговоре с мужем и свекровью, с открывшимися новыми обстоятельствами.

***

Растрепанные чувства женщины и мамы,

Когда она готова, все бросить и бежать.

Когда она, прогнувшись под силою обмана,

Все держится и шепчет: «Стой смирно. Ты должна. Ты мать».

Растрепанные чувства женщины и мамы,

Стучащее безумно, сердце не унять.

Одно его спокойно удержит от удара.

Призвание быть мамой. Или же снова ею стать!