Глава 29

После того как я на такси отвожу Веру в школу, то разу возвращаюсь на работу, пообещав забрать ее сама.

Но не могу сказать, что готова сейчас рисовать. Вообще, в последнее время вдохновения покинуло меня и становится сложно сосредоточиться на чем-то.

Ученикам раздаю простые задачи, а я сама, откинувшись на спинку стула, не замечаю того, как задумываюсь и… просто остаюсь в прострации.

Сплошные мысли. Не радужные. Не счастливые. Мысли какой-то утопии и уныния, боли, слезливые и гневные. Что угодно в моей голове, и сплошные тучи. Только дождя все нет. Возможно, он бы мне помог смыть все изнутри и освободиться.

Завтра, потому что сегодня уже не успела в свободное окно, я подам на развод. Сегодня поеду за вещами Веры сначала к свекрови, а потом домой.

Одна лишь надежда, что Герман на работе будет. Сомневаюсь, что очередная стычка выйдет лучше, чем предыдущая. И как бы я ни хотела минимизировать наши контакты, он остается отцом девочек. И стоит ли ждать человечности от мужчины, который, бесчеловечно, прикрываясь любовью, лгал мне в глаза?

Порой становится страшно. Так жутко, что кажется нет выхода.

Но он находится. Я стараюсь не оглядываться назад. Стараюсь не надумывать того, чего не было, а получить ответы потом от мужа, но… разве я могу?

Вера сказала, что женщина умерла.

Инна согласилась помочь, а значит, правда не должна была всплыть наружу. Никогда не должна была. Потом умерла и сама Инна. Но кем была та его любовница?

И если произошло то, что произошло, зачем было возвращать меня? Зачем он это сделал? Впрочем, сомневаюсь, что он сам ответит на этот вопрос. И если заговорит о любви, то как можно уничтожать любимого человека подлой ложью, при этом горячо любя?

Чувствую, как по щеке катится слеза.

Я жалуюсь себе самой. И я хочу хорошенько поплакать. Как девочка, которой впервые разбили юное сердце. Хотя, наверное, так мне его ни разу и не разбивали.

Наверное, странно это озвучивать в своей голове в сорок два года? Но сейчас я не ощущаю себя взрослой женщиной, умудренной опытом жизни. Как вообще выглядят эти женщины? Мне долгое время казалось, что время замедлило свой ход. Я считала себя чуть ли не сестрой для дочерей, и вот оказалось, что мне все-таки за сорок и пора пускать в ход все нажитую мной логику, рациональность, где-то хитрость и вменяемость. В общем, весь багаж.

«Боже, как я умудрилась с предательства мужа перейти на мысли о своем возрасте?»

Холодная дорожка от слезы отрезвляет, и я выхожу из мысленного пузыря. Хочется похлопать по щекам себя, чтобы отрезвить.

Занятия заканчиваются, и по традиции я задерживаюсь еще на пятнадцать минут. Ученики всегда любознательны и не уходят без вопросов.

Приезжаю в школу и встречаю Оксану, гуляющую с Верой во дворе школы.

Я смотрю на девочек и вспоминаю слова моей дочери о том, брошу ли я ее сестру. Для нее ничего не изменилось. Она понимает боль, но не понимает ее глубину. А теперь я вижу, что все это цепочка из возможной боли. Причиняешь одному, и она, как нейронная связь, в долю секунды разносится по каждой точке.

Герман «ударил» не только меня. Он задел каждую из нас.

Как я и говорила, мне придется тяжело, но справиться с этим проще, чем простить его… наверное…

– О, смотри, вон мама.

Оксана указывает в мою сторону, и Вера тут же бежит ко мне, а после обнимает, чуть ли не ударившись в меня, едва ли сумев остановиться.

– Ты приехала, – выдыхает она с таким облегчением.

– Конечно, у нас большие планы, ты помнишь?

– Я уже сказала Оксане, что перееду к вам. Она рада.

– Рада, – подходит дочь и смотрит на меня взглядом моей девочки, упертой, но справедливой.

Я улыбаюсь ей и словно чувствую ее «Спасибо».

– Ну что, едем домой?

– Домой? – ее взгляд и тон меняются.

– Ну, к бабушке.

– А, да. Ма, а можно, завтра после школы в киношку пойду с Темой?

– Да, о лимите времени ты знаешь.

Она кивает, закатив глаза.

– Эй, без этих штучек, – щипаю ее вбок, когда она проходит мимо меня на выход из школы.

– Ай, больно.

– Вперед, пока я тебя при всех не отлупила. У меня даже ремень сегодня надет.

– Ну уж нет, – срывается и убегает, а за ней, смеясь, несется Вера.

Мама и папа были на улице, когда мы приехали. Но я переживала за то, как отреагирует отец. Мне почему-то показалось, что он может быть против. Однако, когда они вышли из-за угла дома, очевидно, находясь на заднем дворе, он улыбался. И встретил Веру, раскинув руки в стороны.

– Бабуля, дедуля, – ее детский голос пронзал воздух каждый раз, когда она показывала свое восхищение тем, что она с нами.

Мама посмотрела на меня вопросительным взглядом, и я ответила ей губами: «Потом».

– Ну что ж, давайте кушать?

– Да, – закричали девочки и побежали в дом, пока мы оставались все еще на месте.

Убедившись, что они не слышат, я выдохнула, и тут же дрожь пробежала по коже.

– Она приехала ко мне в школу, – начала я, чтобы они не задавали множество вопросов.

– Как это приехала?

– Сама. Свекровь оставила ее на углу школы и даже не проследила, вошла ли она во двор, и, более того, в саму школу.

– Что?

– Поверь, мои глаза были так же на грани выката. Вера поехала ко мне на автобусе. Говорит, вспомнила, как они с Оксанкой ко мне приезжали.

– Боже, а если…

– Я знаю. И попросила больше так не делать. Нужно, наверное, ей телефон купить.

– Согласна.

– Я заберу ее, – говорю тихо, будто сознаюсь в чем-то. – Я не смогу жить вот так, боясь, что с ней что-то случится… Я… просто не смогу.

Пожимаю плечами, вставая боком к родителям и спиной к окнам, чтобы вдруг не увидели дети, как я снова плачу.

– Я тобой горжусь, Мила, – обнимает меня мама и уходит. – Пойду кормить внучек.

Отец остается на месте, и мне кажется, что в итоге скажет нечто неприятное. Он это может, по своей справедливости.

– Нелегко будет, – наконец говорит он.

Папа у меня и мягкий, и строгий одновременно. Не знаю, как он вмещает в себе два этих качества. Но он справедлив.

– Знаю, – почти шепчу, но повернуться все равно боюсь.

Поэтому не замечаю, как он встает рядом и его рука ложится на мое плечо.

– Я горжусь тем, какой женщиной и матерью ты выросла, Мила. Это самое большее, что я мог хотеть, просто тебя любя. Спасибо, что стала такой.

Такого откровения я, наверное, никогда бы себе не позволила услышать. Но услышала. И…

– Спасибо, папа, – обнимаю его. – У меня были хорошие учителя.

– Нет, это просто такая ты. Сами у тебя еще учимся многому.

Чтобы выразить всю благодарность за этот короткий диалог, не хватит и словаря в нашем языке. Это просто надо почувствовать сердцем и душой.

Как только все расходятся из-за стола, я помогаю маме. Благо у нее были вещи Веры, и потому ребенок не ходил в школьной форме.

– Мам, мне нужно поехать за вещами Веры к Любови Ивановне, а потом, в идеале, домой заскочить, но, боюсь, не потяну два таких мероприятия за один вечер.

– Ох… может поехать с тобой или отец пусть, как раз отвезет.

– Нет, ты же знаешь папу. Он к ней, итак, не очень равнодушен.

– А может, и надо сейчас показать все это?

– Не хочу, мам. Поеду быстро, там учебники ее, игрушки любимые.

– Ладно. Оставляй, я сама справлюсь, не зря вы мне посудомоечную машину дарили.

– Хорошо.

Снова оказываюсь в такси и снова будто на бой иду. Хотя, по сути, так оно и есть. Бой ли это за свою гордость или за боль, причиненную мне? Вряд ли. Больше за боль ребенку, которую причинила эта женщина.