Глава 38

Мила

Мы никогда не узнаем глубину своих чувств, пока они не пройдут испытание.

Мы не знаем, как сильно можем ненавидеть человека, пока он не сделает нам больно.

Мы не поймем степень разочарования в ком-то, пока он нас не предаст.

И мы не узнаем, как сильно можем любить, пока не… потеряем.

Все мои чувства и эмоции подверглись этим испытаниям в течение короткого времени. Это выбивало из сил, ранило и пытало меня до изнеможения, пока в мой дом не пришла очередная беда.

Мой муж, который постоянно следил за электроприборами в доме, следил за пожарной безопасностью, в этот раз недоглядел. Мы не жили с ним почти два месяца. В этот ли период розетка в комнате Веры стала искрить, или позже, я не знаю. Наверное, никогда не узнаю.

Оставленный включенным ноутбук в ее комнате перед сном на зарядке. Я уснувшая раньше и Оксана, которая за разговором с Артемом крепко задремала. Все сошлось в тот вечер в одну точку.

Но именно я, виновата во всем, что произошло. Если бы я только не уснула. Если бы я заглянула к девочкам еще раз, убедиться, что они спят.

Так много этих «если бы…» и так много осознания того, что этого уже не изменить.

Я не знаю, как Герман оказался в нашем доме. Почему он был там глубокой ночью? Но именно он спас меня и наших дочерей. А я подвела их всех.

Я смотрю на него и не верю, что этот перебинтованный с ног до головы мужчина, один и тот же человек.

Прошло четыре дня, а он пока еще не пришел в себя. Веру то с трудом откачали, а с его травмами. Я и Оксана выписались из больницы вчера. Но я остаюсь тут. Бегаю из палаты в палату, пока мне это позволяют.

Семьдесят процентов обожженной кожи и пятьдесят процентов внутренних органов. Не уверена в терминах, но эти цифры я запомнила.

Столько же процентов на то, что он выживет.

Так мне сказали.

– Мила Евгеньевна, время, – говорит медсестра, подойдя ко мне сзади.

– Конечно, – поднимаюсь со стула и, поправив специальную накидку, поворачиваюсь к ней, затем бросаю снова взгляд на мужа.

– Мы позвоним вам, как только что-то прояснится.

– Спасибо.

Из его палаты я следую на этаж ниже и направляюсь к Вере.

Она лежит на кровати и смотрит в окно, когда я сажусь к ней и глажу по плечу.

– Папа еще спит?

– Да, милая.

Она кивает и замолкает.

Это все что она говорит мне, когда я прихожу к ней. Или психологу.

Она замкнулась в себе и пока что не хочет идти на контакт с нами.

Врачу, которая с ней работает, я рассказала и о ее рождении, и о смерти Инны. О том, что она подверглась психологической травме раньше, услышав слишком много.

Я переживаю за нее. Оксана и мои родители тоже.

Я говорю с ней о том, что скоро она поедет домой. Что ее там ждут и скучают. Но это ничего не дает. И все же я остаюсь и сижу с ней там еще полчаса, пока мне не говорят, что время посещений закончилось.

– Может быть, ты хочешь, чтобы я с тобой осталась? – предпринимаю еще одну попытку.

Она не отвечает. И когда я встаю, а затем наклоняюсь, чтобы поцеловать ее и уйти, она обхватывает мою руку и не отпускает, дав свой пусть и молчаливый, но все же ответ.

– Хорошо, солнышко. Я только предупрежу медсестру.

Мне дают согласие, в связи с ситуацией. Пока иду в палату, звоню дочери.

– Я останусь с Верой сегодня.

– Она так и молчит, мам?

– Да. Но хотя бы согласилась, чтобы я была рядом.

– А папа? – она всхлипывает на этом вопросе.

– Пока еще не очнулся.

– Ладно. Поцелуй Веру от нас с бабулей. Она тут тоже рядом.

– Обязательно. А ты постарайся позаниматься.

– Постараюсь. Люблю вас.

– И мы тебя, солнышко.

Убрав телефон в карман, я вхожу к дочери и снимаю медицинский халат, который надевала, когда шла к Герману, и бахилы с шапочкой.

– Милая, может, хочешь, чтобы я тебе почитала?

Она молча поднимается с кровати и взяв одну из толстых сборников сказок, что были тут в больнице, открывает ее на середине. Затем она устраивается в меня под рукой, когда я ложусь и молча слушает.

Я читаю почти час все подряд, когда обнаруживаю Веру спящей.

В этот момент я ощущаю себя такой уязвимой. Глаза слезятся, как бывает, когда я остаюсь с собственными мыслями наедине, и я выплескиваю со слезами всю боль и усталость, только лишь вину… ее никак не излить в слезах.

Он там наверху… из-за меня.

В таком режиме проходят еще два дня, затем Веру отправляют домой, но дают расписание встреч с детским психологом.

Вся наша жизнь сгорела в стенах нашего родного дома. Но кажется, будто там сгорело гораздо больше, чем вещи. Словно и души расплавились тоже.

Дома тишина. Вера в основном сидит в комнате или на улице. Оксана занимается учебой. Мама постоянно что-то готовит, а отец в своем сарае что-то мастерит. А я… просто не нахожу себе места. Живу от двух часов дня до двух часов следующего дня, чтобы прийти к Герману. Остальное время я трачу на ожидание.

Его мать со мной не разговаривает. Я приезжала к ней и привозила обед от мамы, да и чтобы просто проверить как она. Но Любовь Ивановна мне даже не открыла. Хотя я слышала, как она подошла к двери и стояла там.

Сейчас не время для выяснения отношений. Поэтому я тоже не стала этого делать. Но попросила ее позвонить или просто дать о себе знать, когда захочет или будет готова.

Свекровь все еще молчала, а у меня были иные заботы. Меня дома ждали напуганные и переживающие за отца дети, мой муж лежал в больнице, а душа требовала ремонта. Я просто не могла себе позволить заботу о ней одной.

Когда закончилась первая неделя и пошла вторая, я, как всегда, пришла в больницу. Врач не сказал ничего нового, а скорее наоборот, что сгоревшая кожа на его теле, плохо заживает. Спросил, можем ли мы сдать кровь для переливания, на что согласились и мама с папой, и я, разумеется.

Все это время на телефон поступало очень много звонков, что в итоге я стала оставлять его дома. Отвечать друзьям и бывшим коллегам одно и то же, утомительно и страшно одновременно. Они не обижались, а понимали.

На десятый день, когда я уходила из больницы, меня догнала медсестра, и это вселило надежду.

– Это ведь хорошо? Он очнулся, а значит…

Она не разделяла мой энтузиазм. Не разделил его и врач, который, проверив состояние Германа, вышел ко мне, потому что посещение отложили на эти полчаса обследования. Чтобы убедиться в том, что он готов.

Он по-прежнему не давал никаких гарантий.

– Все будет зависеть от вашего мужа и от его организма.

Тихо ступая по полу, я словно боялась кого-то разбудить или помешать. Хотя помимо Германа здесь была медсестра, находившаяся в углу комнаты, за своим столом, и другой пациент, который был отделен ширмой.

Герман не шевелился, потому что был в бинтах и зафиксирован на кровати, но он точно знал, что я уже рядом.

– Мила? – его голос был хриплым.

Врач сказал, что мне лучше быть ближе при разговоре, так как голосовые связки повреждены и ему не стоит их напрягать слишком сильно.

На самом деле, у меня было всего пятнадцать минут.

– Я здесь, – ответила, буквально схватив свое самообладание жесткими пальцами. – Привет.

Как только мы оказались в поле зрения друг друга, он закрыл глаза, искажая мимику.

– Я бы не пережил, если бы не успел или с вами…

– Ш-ш-ш… со мной и девочками все хорошо. Ты спас нас.

Одинокая слеза все же скатилась по щеке, и весь ее путь Герман проследил взглядом.

– Я не мог уснуть в ту ночь, а если и спал, то снились кошмары.

Мое сердце сжалось, и я непроизвольно прерывисто вздохнула, словно внутри зарождалась истерика, как у маленькой девочки.

– Когда дошел до нашей улицы… увидел сияющее небо… а еще этот запах…

Его глаза источали ужас той ночи, и я, не выдержав, приложила палец к его сухим и потрескавшимся губам.

– Все это закончилось.

– Как дети?

– Мы с Оксаной выписались уже через два дня, а с Верой было сложнее. Она надышалась дыма.

Мои руки начинают дрожать, вспоминая те минуты. Я впервые испытала то истеричное состояние и надеюсь больше никогда не испытывать.

– Она еще в больнице?

– Нет. Все обошлось, и ее выписали через неделю.

– Хорошо… Боже, я так рад, что вы не пострадали.

– Но не ты, – мои губы дрожат.

– Вы все, что меня волновало тогда и сейчас, Мила. Я совершал много разных поступков, и они не всегда были правильными. Но одно никогда не менялось: я любил тебя и дорожил семьей… вами.

Он просит попить, и я подаю ему стакан, направляя соломинку к его рту, затем ставлю его на место и повернувшись снова, вижу, как он слегка улыбается.

– Что?

– Я так и не доехал до ЗАГСа. Ты, должно быть, ужасно злишься, оставаясь моей женой.

Его юмор, пусть и такой несвоевременный, заставляет улыбнуться.

В душе, где-то глубоко я не знаю, что чувствую. Благодарность, любовь, боль, страх. Я не могу выделить что-то более важное или уместное.

Разве я могу сейчас думать о разводе? Разве могу злиться?

– Глупая шутка, – доносится его шепот, и я снова смотрю на Германа. – Прости.

– Не лучшее время для этих шуток, но… Я рада, что ты оптимистично настроен.

– Да уж… юморист с меня еще тот.

У двери послышались шаги, и врач заглянул в палату, дав понять, что время подошло к концу.

– Спасибо, что пришла, – сипло говорит муж, и его взгляд мечется со стороны в сторону.

– Я была здесь каждый день, Герман. Даже перед тем, как ты очнулся я была тут, меня остановила медсестра, когда я уходила.

– Спасибо.

– Тебе спасибо… – он морщится от моих слов.

– Ты не должна приходить, если чувствуешь себя обязанной.

– Поэтому ты, зная меня, знаешь то, что я здесь по другим причинам, но и она одна из них.

– Надеюсь на это.

Мои глаза защипало, а губы зудели оттого, что я хотела коснуться ими его губ, но я бы не дотянулась, потому что кровать эта необычная. Она гораздо выше стандартных, а я слишком маленькая. Не хочу навредить ему, если вдруг потеряю равновесие.

– Подойди ближе, – просит он, и я делаю этот шаг вперед. – Я люблю тебя, Мила. Передай то же самое Вере и Оксане.

– Обязательно передам. Но могу сказать и от всех нас сейчас, что мы тоже тебя любим, Герман.

Его губы растянулись в улыбке, а глаза засветились самими яркими огоньками, что мог видеть этот мир.

– Я люблю тебя, – произношу и чувствую, как сердце трепещет внутри, словно мотылек.

– О большем и мечтать не стоит, – он с трудом улыбается.

– Стоит… Поверь мне, стоит. Я приду завтра, если мне позволят посещение.

– Я буду ждать.

– Пока, – улыбаюсь и медленно отступаю.

Он не мог видеть меня, пока я уходила к двери. Но я смотрела на него.

Я видела его лицо перед глазами весь оставшийся день и всю следующую ночь. Он мне снился… мы снились. Не могу вспомнить, что это был за сон. Я просто помню, что это были мы. Мы и наша семья. Это был светлый сон, приятный. Сон, который заставляет желать жить, верить и любить… Он снился мне до самого пробуждения… Наверное, потому, что под утро Герман умер.

Его сердце не выдержало произошедшего. Не выдержало тех травм, которые перенес организм.

Врачи сказали, что это был шок.

А мне так хотелось вернуть те минуты, проведенные с ним в палате… и остаться еще на парочку секунд. Задержаться и поговорить. Вспомнить, что забыла рассказать, заставить его еще раз улыбнуться… но все что мне осталось это тот его взгляд, который блистал от моих простых слов:

– Я люблю тебя…