Глава 20

— И когда ты собиралась сообщить мне о сыне?

Страх так сильно берет за горло, что даже начинает душить, и я непроизвольно хватаюсь за него руками, как будто могу освободить место для доступа кислорода.

Мне кажется, я не могу дышать.

Он знает? Как давно?

Почему молчал? Почему не сказал сразу?

Хочется задать эти вопросы, но я не могу справиться с дыханием.

А Рафа просто смотрит. Изучает.

— Как… как ты… — Хочу спросить, как давно он знает, но из моего горла вырывается только какое-то надрывное сипение, тогда как Рафаэль остается предельно спокойным.

— Он похож на меня, — отвечает Ростоцкий, не отрывая взгляд от моего лица. — Ты не заметила?

Уголок его рта дергается. Он еще и издевается! Да, да! Александр стал слишком похож на Рафа, особенно в последние годы. Ничего общего со мной или с Романом. Сходство только с отцом Филатова, которым я и прикрывалась.

— Тебе не повезло, да? Мы с твоим мужем совсем не похожи, но я видел фото сына с его дедом, я так понимаю, это твой тесть, да? Какое-то сходство есть. Более удобно было скрыть мое отцовство.

Он говорит так же спокойно, как и смотрит. Продолжает изучать.

А меня его спокойствие дико раздражает и бесит.

— Скрыть отцовство? Не очень понимаю тебя. То есть ты меня в этом сейчас обвиняешь? — Я тоже стараюсь говорить спокойно, даже с издевкой, хотя внутри клокочет буря. — Обвиняешь, что я от тебя ребенка скрыла и выдала его за ребенка своего мужа? Да?

Он молчит. Никак не реагирует. А меня бесит его безразличный взгляд.

— А что мне нужно было делать? — не удержавшись повышаю тон.

Хочется напомнить ему обстоятельства. Его отъезд. Его слова…

Пустые обещания, которых он и не давал.

— А ты не понимаешь, Ника?! — Рафаэль буквально впивается в меня взглядом. — Не понимаешь? Что можно было просто рассказать?

Неужели? Вот так просто? Рассказать?

Кому? Бросившему меня, пресыщенному мажору, который через неделю после отъезда отрывался в нью-йоркском клубе и думать обо мне забыл?

— Почему ты хотя бы не попыталась рассказать?

Он прищуривается, и сквозь маску равнодушия прорываются совсем иные эмоции.

Этот дикий коктейль ярости, злости и разочарования, который приходит на место ледяной отстраненности.

Значит, чувствует? Все-таки чувствует?

Или это просто недовольство тем, что кто-то поступил не так, как хотел великий и ужасный Рафаэль?

— Как насчет того, чтобы просто сообщить мне, что я буду отцом? Ника? Ты забыла обо всех доступных средствах связи? Или ты так сильно хотела замуж за Филатова, что с радостью приписала отцовство ему?!

— Ты уехал, Рафаэль! Уехал без особого объяснения причин!

— Да неужели? Я уехал на время, мне нужно было! А потом я бы вернулся. Вернулся к тебе!

— Я прекрасно помню, что ты сказал, когда уезжал, Рафаэль. Не передергивай. Ты сказал, что я прекрасна и ты не мог устоять, но взять меня с собой ты не можешь!

— Я не мог тебя взять! Но я обещал вернуться!

— Неужели? Когда? Через пять лет? Десять? Двадцать? Я должна была ждать, как Пенелопа Одиссея? Ну, извини, Пенелопа была женой! А я…

— Я любил тебя.

Что? Он сейчас об этом говорит? Вот так просто?

Или просто потому, что это только слова, за которыми ничего нет?

Любил! Сейчас легко сказать!

И это ему не мешало… Да-да!

— Это не мешало тебе делать то, что ты делал там… Вижу, как раздуваются ноздри, как челюсти скрипят.

— И что же я делал?

Неужели он забыл? Даже не смешно.

— Развлекался, Раф. Ты там очень круто развлекался. Ты не был похож на того мужчину, который скоро вернется и будет верным мужем и отцом!

— Неужели? — желваки играют, и голос становится хриплым. — А значит, Филатов был похож?

— Да, был! Он принял Сашу как своего, воспитывал его и никогда не упрекнул меня даже словом! И до последнего времени он был идеальным мужем. И знаешь, Рафа, я ни о чем не жалею! — заявляю, откидываясь на сиденье.

Сердце колотится сильно, гулко ударяясь о ребра, а во мне бьется мысль — в череде обвинений я так и не услышала точного ответа: когда же Рафаэль узнал о сыне?

— Ты будешь отличным депутатом, — неожиданно он обезоруживает меня хладнокровным замечанием.

— Что?

— Ложь так сильно въелась тебе под кожу, что ты врешь без зазрения совести. Отличное свойство для депутата.

Эти слова бьют наотмашь. Унижают.

Сволочь. Просто…

Негодяй!

Мне до одури обидно.

И в то же время… В то же время я понимаю его злость, обиду, разочарование.

Даже не хочу думать о гипотетической ситуации, когда я бы не знала о собственном ребенке!

Благо в случае женщин такое в принципе невозможно.

Но если попробовать представить… Что я бы не знала о своем мальчике, не держала его в руках, не видела его первые шаги. Знать, что от меня отобрали этот шанс, саму возможность, спрятали, скрыли, и видеть перед собой виновного в этом…

Злость мгновенно покидает меня, и я чувствую себя лопнувшим шариком, из которого выпустили воздух, осторожно поднимаю глаза на Рафаэля. Представляю, какие эмоции кипят внутри него сейчас. И что он думал тогда, когда я в лицо ему врала, что никаких скелетов в шкафу больше нет.

Абсолютная честность — он просил о ней, глядя мне в глаза.

А я — глядя в ответ — не использовала шанс сказать правду, обманула.

Он больше не смотрит на меня. Глядит перед собой, всё так же сжимая челюсти.

— Я… Что будет теперь? — задаю вопрос, который меня больше всего волнует.

Хочу как-то перебить поток его обвинений и мыслей.

Сейчас не время и не место всё это выяснять.

И я устала. Так дико устала!

А еще у меня сильно болит голова.

Раскалывается, до тошноты. Так, что я еле могу сдержать всхлип.

— Теперь мы с тобой поедем в нормальную клинику, где тебя обследуют. Не бойся, я не твой дражайший муж, в психушку я тебя не упеку. Но ты мне нужна живой и здоровой.

— Для чего?

— Для всего, Вероника. Для всего.

Отвечает и поворачивается, приближаясь и приподнимая мое лицо за подбородок.