Глава 11

Кухня Риты утопает в тёплых ароматах. Горьковатый запах свежесваренного кофе смешивается со сладковато ванильным ароматом, идущим от фирменного пирога. Она третий час беспощадно месит, режет, вымещая на тесте свою тревогу и негодование… Я сижу за старым деревянным столом. Потёртые доски хранят следы множества наших задушевных разговоров. Сжимаю в ладонях керамическую кружку, пытаясь впитать её тепло, но внутри меня холод. Рита с размаху захлопывает дверцу холодильника. Стеклянные стаканы на полках вздрагивают, звеня тревожными колокольчиками. – Он снова тебя сломает! Решил задарить? Купить? Примеряешь на себя роль любовницы?! – мощный голос режет воздух. – Ты понимаешь, что делаешь? – давит вопросами на события, которые невозможно забыть. – Помнишь, как его мать выставила тебя на улицу? Беременную! Без вещей, без денег, в чём была! – Про беременность никто не знал, – огрызаюсь, хоть понимаю, что Рита права.– Я пыталась забыть его целый пять лет! Но, к сожалению, сердцу не прикажешь. – Значит, можно было выгонять? – она зыркает на меня глазами так, что прикусываю язык.– Знаю я всё про твоё сердце. Дура, верная чему? Помолчи! За тобой такой мужик бегает, а ты столько лет по ничтожеству сохнешь. !Вспомни, как тяжело ты приходила в себя. Хочешь повторения? Пальцы непроизвольно сжимаются на кружке. Отворачиваюсь к окну, за которым резвятся дети. Моя Аня, черноволосая, звонкая, щекочет пятки Артёму – мальчику, которого не видела улыбающимся до сегодняшнего дня. Он смеётся – тихо, неуверенно, пробуя на вкус забытое чувство. Звук робкого смеха наполняет сад чем-то хрупким, драгоценным. Мне одновременно становится больно, и радостно. – Я помню, – говорю, делая глоток кофе. – Но взгляни на них. Это наши дети. Рита подходит к окну с тяжёлым вздохом. Лучи солнца пробиваются сквозь собранные в небрежный пучок рыжие волосы, превращая их в огненный ореол. Вижу, как лицо подруги на миг смягчается при виде детей, но почти сразу снова становится жёстким. – А где его драгоценная Инна, а? – поворачивается она ко мне, скрещивая руки на груди. – Ты не думаешь, что она может объявиться в любой момент и потребовать своего сына назад? Или решит, что ей нужна и твоя дочь? Её слова падают камнями в душу, задевая за больное. Что самое драгоценное в моей жизни? Дочь! Никогда никому её не отдам! А если Матвей говорит не всю правду и Артём настолько же дорог своей матери? Я пью кофе, который вдруг становится горьким. – Она ушла. Сказала, что не справится с ребёнком-аутистом. – И ты веришь ему? – Рита фыркает. В её глазах неподдельное изумление. – Мужчине, который дурил тебе голову и жил на две семьи? Закрываю глаза. Пребываю в полном раздрае. Разум кричит, что Рита права, я совершаю ошибку. Но сердце дрожит от прикосновений Матвея и помнит, как вчера Артём назвал меня «мамой». Слово, сказанное тихим, неуверенным голоском, растопило что-то глубоко внутри. Я не могу злиться на то, что он появился на свете. Скрип двери вырывает из раздумий. – Мам, – Аня стоит на пороге. От беготни порозовели щёчки, глаза сияют. – Можно мы с Артёмом пойдём кормить уток на пруд? За спиной дочери маячит Матвей, не решаясь войти. Знает, что в этом доме ему не рады. Чёрные глаза ищут мой взгляд. – Мам, а почему папа не живёт с нами? – вдруг спрашивает Аня, и время будто замирает. Плюм, плюм, плюм – капает вода из неплотно закрытого крана, отсчитывая секунды тягостного молчания. Рита застыла с противнем в руках. Длинные пальцы побелели от напряжения. Анютка не дышит. Даже Артём замер у двери. Большие глаза перебегают с одного взрослого на другого. – Мой и ваш дом в Москве. Я увезу вас с собой. Будем жить все вместе. А я захлёбываюсь воздухом от самоуверенного заявления. Вопрос: «На каких условиях?» – застрял в глотке. Неприятное холодное чувство комком в животе. Он сам должен был обозначить наш статус, но не сделал этого. Не готов или не захотел? Тень Инны по-прежнему между нами. А если Рита права и Авдееву нужна Аня, одна, без меня? «Ну, уж нет!» То, что скажу дальше не для детских ушей. Прошу тоном, не терпящим возражения: – Доча, идите с Артёмом в другую комнату. Поиграйте там. Нам с папой нужно поговорить. Поднимаю взгляд на Матвея, упуская из вида упрямую дочь. В чёрных глазах за секунду пролетает наша история. Первые свидания. Ночные разговоры. Его предательство. Мои слезы. И теперь – надежда. Напрасная. – Мамочка… – Аня продолжает стоять в комнате, сжимая в ладошке пальцы Артёма. Приходится принимать решение при них. В душе горькая пустота. Зря я опять на него понадеялась. – Я не прощу тебя, – говорю твёрдо, и вижу, как сжимаются его плечи. – Но они, – взгляд переходит на детей, – имеют право общаться друг с другом. Анютка с радостным визгом хватает Артёма за руку и тащит к окну, показывая ему что-то в саду. Дети выглядят, будто всегда были частью друг друга. Рита с грохотом ставит противень с пирогом на стол, и все невольно вздрагивают. – Ты идиотка, – шепчет она, но в её глазах я вижу не злость, а страх за меня. Боится, что мне снова будет больно. Матвей совершенно не удивлён. Словно милостиво позволяет капризничать. Он делает решительный шаг вперёд: – Я снял квартиру через дорогу, буду приходить к дочери. Про меня не говорит ни слова. Немного обидно. Плюм, плюм, плюм – капли воды продолжают неторопливый отсчёт. – Хорошо, – соглашаюсь, но не могу понять, что у него в голове. Зато знаю про себя, что могла сегодня согласиться вернуться в Москву. Если бы Авдеев признался при всех, что до сих пор любит меня и предложил снова выйти за него замуж. Рита чувствует это, разворачивается к столешнице и снова начинает яростно месить тесто, будто это оно во всём виновато. Матвей кивает и выходит в сад к детям. А я остаюсь сидеть между прошлым, с его болью и будущим, с его неопределённостью. Кофе в кружке давно остыл. Допиваю его до дна – горький, как правда, холодный, как одиночество, но все равно кофе, который когда-то был горячим и сладким…