Глава 16

Выскочив в коридор, я замираю при виде мужа.

Гриша стоит ко мне спиной и закрывает замок изнутри, затем медленно оборачивается, и мы сталкиваемся взглядом.

В груди нарастает крик, буря, гроза, а тело пронзает боль, которая исходит из его страдающего взгляда.

Губы дрожат в попытке что-то сказать, пока пальцы мнут пижамную сорочку.

Что сказать? А может быть, сразу упасть на колени и молить о прощении?

Как, не ища оправдания, сказать, что произошедшее не умышленное предательство. Что мне делать?

— Гриша…

— Нет, — прерывает тут же и снимает куртку. — Я здесь не из-за тебя, Лиля. Пока мы не поговорим и… я не имею понятия, что там дальше будет. Но до того момента, Алиса не должна ни о чем знать. Поэтому я здесь из-за нее.

— Хорошо… поняла. Так… ты… мы поговорим?

Он вешает на крючок куртку и разворачивается ко мне лицом. Смотрит прямо в глаза, которые полны слез.

— Я чертовски устал и хочу спать, — стаскивает ботинки и оставляет их на полке для обуви.

— Конечно, конечно, — судорожно выдыхаю, быстро вытираю слезы.

Гриша выпрямляется и делает шаг вперед, а я так хочу прижаться к его груди. Так хочу, чтобы он обнял меня и сказал, что все будет хорошо.

Мне кажется, я умерла наполовину, когда он ушел и остальная часть чахнет, ощущая этот холод, исходящий от мужа.

Он проходит мимо, сторонясь меня, и проходит через коридор в спальню.

— Боже, — задыхаясь, сжимаю горло, потому что больно там… везде болит на самом деле.

Срываюсь быстро на кухню. Не хочу ходить перед Гришей и манипулировать слезами.

Вытаскиваю из холодильника ужин, выпечку. Набираю ему как обычно, разогреваю и ставлю на стол.

Проходят минуты, а я не слышу ни звука. Я боюсь пойти в комнату и увидеть, что его там нет. Что он привиделся. Но я все равно иду. И когда открываю дверь, наблюдаю за тем, как Гриша стоит у открытого шкафа и… вытаскивает некоторые вещи.

Услышав меня, он замирает и оборачивается.

Мы снова сталкиваемся взглядом и молча остаемся на своих местах. Словно застывшие в янтаре, так и не сумевшие дотянуться, преодолеть разделявшее нас расстояние.

Его глаза и душа — это мой мир. А этот мир — надежность, счастье, доброта… верность. И сейчас, смотря в них, я вижу и чувствую, как он погибает, разрушается. Из-за меня. Я разрушила все, и сама словно исчезаю.

На полу у кровати дорожная сумка, как ответ, на не заданный вопрос.

«Он уходит из дома», — шепчу мысленно, даже там, в голове. Боясь сказать это громче, потому что иначе это станет правдой. И закрыв рот рукой, откуда срывается всхлип, я выбегаю из комнаты и запираюсь в ванной.

Паника становится мучительной и пугающей.

Я будто потерянная сижу там на полу и раскачиваюсь взад-вперед.

Конечно, он сказал, что мы поговорим, но он не обещал прощение.

Чтобы выйти из ванной в нормальном состоянии, уходит время. Когда я снова оказываюсь на кухне, Гриши там нет. Я возвращаюсь в комнату и вижу его стоящего у окна.

— Я накрыла ужин, пожалуйста, поешь, — прошу его, потому что знаю, что он голоден.

Он не шевелится и продолжает стоять там. А потом начинает говорить.

— Я собрал сумку… не для того, чтобы уйти утром. Я уже сказал, что мы поговорим. Но я не готов делать это сейчас, Лиля. И, признаться честно, я не думаю, что останусь здесь потом.

Мое дыхание учащается, когда я слышу его слова, и все самообладание снова летит к чертям. Не знаю, как я умудряюсь оставаться там на месте и не сорваться в пропасть.

Я даже не знаю, что ответить ему на это.

— За ужин спасибо, но я перекусил, когда закончил с машиной. Ночевать буду в гостиной и поставлю будильник, чтобы Алиса не задавала вопросов.

— Гриш, пожалуйста…

— Лиль, я сейчас не могу говорить. Потому что не имею понятия… Я хочу понять и разобраться, но я не могу этого сделать с тобой рядом. Я хочу прийти и быть готовым сказать все, что я думаю и как отношусь к произошедшему.

— Я понимаю, — с трудом произношу. — Хорошо.

Медленно пятясь назад, я выхожу из комнаты и скрываюсь на кухне. Чтобы не видеть, как он берет постельное и уходит из нашей спальни. Чтобы… не чувствовать вдвойне то, что уже чувствую сейчас, этот колкий морозный воздух, который замораживает все внутри. Видеть эту увеличивающуюся пропасть между нами.

Я останавливаюсь, когда заканчиваю с порядком и слышу, что дверь гостиной со скрипом закрывается. Иду в спальню и не хочу быть здесь… без него.

Ноги снова не держат, и я сажусь у двери, поджимаю к груди колени и словно замираю.

— Лиля, — шепот мужа, проникает в мою голову. — Лиля.

Хочу, чтобы он говорил со мной. Продолжал говорить.

— М, — отзываюсь, все еще в полусне.

— Я спрашиваю, что ты здесь делаешь?

— Я не хотела быть здесь одна… — мямлю в ответ, пока не понимаю, что мы реально ведем диалог. — Что? — открываю глаза и дергаюсь, ощущая, как затекшие мышцы стреляют в шее и конечностях. — Боже…

— Ты что, спала на полу? Сидя? — его красивые и нежные глаза смотрят в упор, а я и понятия не имела, сколько просидела тут.

— Нет… конечно, нет. Я уже встала и… — поднимаюсь с трудом на ноги и стараюсь не морщиться, чтобы не вызывать его тревогу, — увидела нитку на полу. А ты… уже проснулся, я поняла.

Суечусь по комнате и быстро ухожу в ванную, чтобы умыться и прийти в себя.

За завтраком, хоть это и суббота и дочь учится, Алиса рассказывает мужу истории школьные, не забывает и упомянуть мультик, что собиралась посмотреть в кинотеатре.

Я так пропитываюсь этим семейным, привычным за столько лет моментом, что едва ли могу сдерживаться. Жизнь, состоящая из подобных мелочей, пронизанная красками и счастьем, теперь, кажется, уже не моей. Точнее, я в этой композиции, как грозовое облако на солнечной картинке.

Алиса болтает с Гришей, который улыбается и смеется, и одна я, уничтоженная собственной глупостью словно чужая.

В носу щиплет от накатываемых слез, но я не могу уйти, потому что меня зовет дочь.

— Что скажешь, мам? Втроем пойдем и купим огромную порцию попкорна и колы.

Я поднимаю взгляд на мужа, который смотрит на меня задумчиво. Не улыбается. Зачем ему это? И если я пойду с ними, то просто испорчу счастливый день отца и дочери.

— Знаешь, у меня столько дел дома. Думаю… я думаю, вам с папой стоит пойти вдвоем.

— Ладно, — она пожимает плечами. — Так тоже весело.

Я снова смотрю на Гришу и вижу, как он ухмыляется. Грубо и словно противно.

Алиса убегает в комнату переодеваться в школьную одежду, я ожидаю, что и муж уйдет, но он остается и наблюдает за тем, как я убираю посуду после завтрака.

— У тебя что, больше не осталось времени на свою дочь?

— Что? — теряюсь и от слов его и от тона.

— Ты серьезно ожидаешь от меня разговор, пока будешь бегать к любовнику и отказывать ей в кино? — указывает на дверной проем, куда вышла дочь.

— Нет… боже, нет, — задыхаясь почти кричу. — Я так сказала, потому что ты смотрел на меня испытывающе. И я решила, что если пойду, то испорчу вам день. Ты даже… ты даже не можешь находиться со мной в одной комнате… я… Я словно лишняя, — срываю голос, но без крика, скорее шепотом.

— А я, по-твоему, счастлив, да? Смотреть на тебя и думать… — он вскакивает из-за стола, ударив по нему ладонью.

Проводит рукой по лицу.

— Я только и делаю, что думаю о… И я ненавижу то, как ты плачешь, извиняешься… это меня путает, Лиля.

Из груди вырывается всхлип, потому что я вижу, как ему больно.

— Я ненавижу себя вдвойне за то, что ты сейчас испытываешь.

— Мам, я расчесалась, — кричит Алиса, выдергивая нас обоих из болевого пузыря. — Заплети мне косички.

— Сейчас, солнышко, — говорю в ответ, подходя к Грише.

На губах тысячи слов о том, как он дорог мне, но все это он сочтет ложью, думая о том, что я сделала.

Поэтому я прохожу мимо мужа и иду в спальню к Алисе.

— Мы поговорим, — доносится до меня голос Гриши. — Завтра.

Я останавливаюсь в коридоре, перевожу дыхание и с трудом иду дальше.