Глава 18

Я сидела в центре бушующего цунами. Он выплевывал на мою голову поднятые в воздух своей силой и мощью мерзкие пороки человека, ошибки, трусость, попранные семейные уставы, вину и боль, принесенную любимым людям.

Мне не удавалось ни пошевелиться, ни нормально дышать.

Все что делало меня живой, настоящей, только что покинуло двери квартиры. Я осталась одна. Наедине со своими ошибками.

Это был конец всего.

Раньше мне казалось, что мы лишь в самом начале свершения того, что задумали с Гришей. И внезапно все закончилось.

Я помню первую встречу с мужем, помню, когда поняла, что влюблена в него без памяти. День нашей свадьбы и рождение нашей малышки… Ее первые шаги и то, как мое сердце сжалось, когда Гриша сказал мне за нее спасибо. День, когда он ушел, я запомню тоже.

Слезы на глазах превратились в нечто вечное. Вечные реки, озера, ветер.

Мой взгляд устремился в пустоту, позволяя ей заполнять нутро, заселяя каждый уголок погибающей души.

Сбоку показалось движение, и я немного заторможенно повернула голову.

Передо мной стояла дочь, и в ее глазах стояли слезы.

Их не должно было там быть. Не из-за меня. Не по этой причине. Мы плачем — это нормально. Но мать не имеет права, быть их причиной. Однако стала ею и не знала, как все исправить.

— Папа не вернется? — ее голос был сломлен, а губы дрожали.

— Я… не знаю, солнышко. Я бы очень этого хотела, но… я правда не знаю, — пожала плечами.

— Что ты сделала, мама? Почему папа ушел?

— Я совершила ошибку, милая. Ошибку, которую не имела права совершать.

— Тогда… пойди и… скажи ему. Ты же не хотела? Ты же… Скажи ему, — она указала в сторону двери, и я расплакалась с новой силой.

— Прости меня, Алиса.

— Я?

— Да. За бесконечную работу, за любовь, которую я делила на множество детей. За дни, когда уходила на дежурства, ломая время, которое могла провести с тобой. За усталость. Я должна была понять это раньше. Я должна была в первую очередь быть тебе мамой.

Дочка срывается со своего места и падает на меня с объятиями.

— Я так люблю тебя, — шепчу, теряя голос.

Мои рыдания вырываются из горла, превращаясь в беспомощный крик.

Мы сидим все там же на полу у стены и раскачиваемся из стороны в сторону.

— Что случилось? — спрашивает она, и я решаюсь рассказать.

Конечно, не все, но кое-что… все же могу.

— В больницу еще летом поступила маленькая девочка. Совсем крошка. Ее мама, поступила с ней очень плохо.

— Плохо?

— Да, очень. И эта девочка не шла ни с кем на контакт, кроме меня. Это что-то сделало со мной. Ее нужда во мне, сделала мое отношение к ней глубже, чем к другим детям. И это было ошибкой.

— Почему? — спрашивает Алиса, подняв на меня свои глаза.

— Потому что я перестала понимать, где работа, а где жизнь. Мое сердце слишком с ней сблизилось. Я совершила ошибку, дочь. Но поздно это поняла.

— А что с ней сейчас?

— Она живет со своим отцом. Теперь у нее все хорошо.

— И ты больше ее не увидишь?

При мысли об Ане я почувствовала, что сердце теперь бьется спокойно.

— Больше не увижу, — улыбнулась дочери и притянула ее к себе ближе.

— Тебе грустно из-за этого?

— Нет. Моя грусть о другом, о том, что произошло между мной и твоим папой. Послушай, — она садится ровно, а я подбираю слова. — Я не знаю, как мы с папой дальше будем. Но ты должна знать, что это между мной и ним. Наша любовь к тебе неизменна. Хорошо?

— Но… папа не будет больше с нами жить?

— Я не знаю, родная моя. Я еще ничего не знаю.

* * *

Позже вечером, ко мне заглянула Настя. Я говорила с ней еще днем и рассказала о разговоре, который на данный момент уже состоялся.

Алиса играла с ее дочерями, которых она привела с собой, а мы сели на кухне.

Рассказывать долго не пришлось. Половину разговора я проплакала, но она поняла все итак.

— И что теперь, как думаешь?

— Если честно не имею понятия. Я в такой прострации, что…

— А твое давление?

— Плевать мне на него, Насть…

— Если у тебя случится приступ, вот тогда будет плевать. Ты уже нихрена и не поймешь. Поэтому не смей мне такое заявлять. Я, даже сейчас, смотря на тебя, догадываюсь, что оно выше нормы, блин. Тонометр сюда тащи.

— Настя, я брак свой потеряла, а ты мне про какой-то тонометр…

— Вот и сиди с пальцем на пульсе, решай, как быть дальше. Я сейчас позвоню Грише и все расскажу, — хватает телефон.

— Не смей.

— Надеюсь, что ты не на слабо меня берешь?

— Какое к черту слабо, Насть, — устало опускаю плечи.

— Слушай, оставь пока что все как есть. Идти к нему и пытаться говорить снова вообще бессмысленно. Подключим Лизу. Будем узнавать новости через нее. Дай ему время.

— Ты думаешь, время что-то исправит?

— А то, что ты придешь и будешь петь серенаду из «Прости меня, любимый» лучше? Поверь, он только сильней разозлится.

Я задумываюсь ненадолго, и сердце так сильно колет от мысли, что это конец.

— Что я буду делать, если он не вернется?

— Лиль, — подруга трогает руку и сжимает дрожащие пальцы.

— Я даже сейчас не понимаю, кто я такая.

— Слушай, ты главное… — она делает заминку, и я поворачиваю голову к ней, чтобы понять почему.

— Что главное?

— Не встречайся с Аней и…

— Конечно я не буду этого делать. Я даже не думала о чем-то подобном. Он писал мне, просил прощения. Сказал, что виноват он во всем, а не я.

— А ты?

— А я написала «Всего доброго» и удалила номер. Почему я не услышала вас, никого вовремя? Боже… что я за дура, Настя? — опускаю голову на стол.

— Слушай, я не буду ставить тебя в угол и пороть за ошибки. Потому что меня тоже можно поставить рядом с тобой и дать сорок восемь плетей.

— Да неужели? Не говори ерунды.

— Лиля, боже, ты человек. Плюс женщина. Да ты самая милая, понимающая и добросердечная на свете. Не удивительно, что ты сломалась в какой-то момент на очередном невинном ребенке. Не знаю… может тебе вообще перейти в педиатрию просто? Ты выгораешь там, потому что слишком сильно растрачиваешься.

— Значит, меня подвело сердце. Это ты хочешь сказать?

— Тебя подвела твоя открытая доброта и желание всех пожалеть, дать семейное тепло. Бог мой, сейчас все кажется ужасно. Но погоди немного.

— Мне никогда не было так страшно, как сейчас.

— Просто дай ему немного времени. Он так же страдает, как и ты.

Я хотела верить в ее слова, что все можно исправить. И хотела верить в то, что муж сможет меня простить, а дочь снова почувствует себя с мамой и папой уверенней.

Но когда наступила ночь, и я сидела на кухне в ожидании мужа, он так и не появился. Спустя неделю, я все еще ждала его как и каждый вечер до этого, но он так и не пришел. Ни разу. Мой палец зависал над именем его контакта больше сотни раз. Но я не решилась ему позвонить или написать.

Я знаю, что он созванивался с Алисой. Знаю, что они виделись. И знаю, что он вычеркнул меня из своей жизни… или же, сделает это окончательно уже скоро.

Порой ожидание и надежда, это все, что остается. Они становятся и облегчением, и погибелью одновременно. Самой долгой и жестокой, потому что остальное перестает существовать, а надежда не сбывается.