Глава 11

Первое января. День, когда вся страна спит до обеда, доедает оливье и клянётся начать новую жизнь с понедельника. Или со следующего года. Или с того момента, когда перестанет болеть голова после вчерашнего. Соня проснулась в восемь утра. Бодрая, весёлая, сияющая – как будто и не было вчерашней ночи, салютов до часу и засыпания прямо в бархатном платье. – Баба Вея! С Новым годом! Я проснулась! А ты проснулась? А дядя Глеб проснулся? А Пушок проснулся? А что на завтрак? Я разлепила глаза и посмотрела на это чудо природы. Как можно в восемь утра первого января быть такой бодрой? – Блинчики хочу! – объявила Соня, прыгая на кровати. – Баба Вея, давай блинчики! С вареньем! Или со сметаной! Или с вареньем и сметаной! – С чего вдруг блинчики? – Потому что Новый год! В Новый год едят блинчики! Это была неправда. В Новый год едят оливье, мандарины и селёдку под шубой. Но спорить с голодным ребёнком, который уже проснулся и полон энергии, – занятие бессмысленное и даже опасное. Проще встать и сделать эти чёртовы блинчики. Я кое-как поднялась с кровати и поплелась на кухню. Глеб уже был там. Он сидел за островом, в домашних штанах и футболке, с большой чашкой кофе, и листал что-то в телефоне. – Доброе утро, – сказал он, подняв глаза от экрана. – Доброе, – я подавила зевок и не преуспела. – Простите. С Новым годом ещё раз. – И вас. Вот и всё. Никакой неловкости, никакого напряжения. Как будто его вчерашняя фраза была просто фразой – словами, которые люди говорят друг другу под бой курантов и тут же забывают. Может, так и есть. Может, я придаю значение тому, чего нет. Не думай, Вера. Просто живи. – Блинчики! – напомнила Соня, влетая на кухню следом за мной. – Доброе утро, дядя Глеб! С Новым годом! Вы загадали желание? Я загадала! Но не скажу какое, а то не сбудется! А вы какое загадали? Тоже не скажете? Правильно! А у вас есть варенье? Клубничное? Я люблю клубничное! Глеб смотрел на этот поток сознания с выражением человека, который ещё не до конца проснулся и уже сомневается в реальности происходящего. – Варенье не знаю, – сказал он осторожно. – Кажется, нет. – А сметана? – Сметану вчера купили. – Тогда со сметаной! Баба Вея, блинчики со сметаной! Я достала муку и начала замешивать тесто. Движения были автоматическими, отработанными за годы: просеять муку, добавить яйца, влить молоко, размешать, дать постоять. Соня немедленно вызвалась помогать, и я выделила ей безопасный участок работы – размешивать уже готовое тесто деревянной ложкой. Она делала это с такой серьёзностью, будто от качества помешивания зависела судьба мира. Первый блин получился комом – классика жанра, закон природы, неизбежность. Я предложила его Пушку, который обнюхал подношение с подозрением и есть отказался. Привередливый грызун. Второй блин вышел кривым, с подгоревшим краем, но уже съедобным. Третий, четвёртый, пятый – нормальные, румяные, с тонкими кружевными краями. Соня ела, измазавшись сметаной до ушей. Глеб ел тоже – молча, сосредоточенно, с мёдом вместо сметаны. Я пила кофе и смотрела, как они завтракают. Странное ощущение – сидеть за чужим столом, в чужой квартире, первого января, и чувствовать себя… дома? Нет. Не дома. Просто не чужой. Телефон зазвонил так неожиданно, что я вздрогнула и чуть не пролила кофе. На экране высветилось: «Настя, кофейня». – Да? – я взяла трубку, уже чувствуя, что ничего хорошего этот звонок не принесёт. Люди не звонят первого января в девять утра, чтобы поздравить с праздником. – Вера Александровна! – голос Насти был тонким, на грани срыва. На заднем плане слышался шум голосов, звон посуды, шипение кофемашины. – Простите, что беспокою в праздник, я знаю, что сегодня выходной, но… Марина не вышла. Позвонила час назад, сказала, что заболела. Температура, горло, всё такое. А у нас… – она сглотнула, – у нас полный зал. И очередь. Я одна, и я не справляюсь, люди уже ругаются, один мужчина сказал, что напишет жалобу… – Стоп, – сказала я. – Дыши. Сколько человек в очереди? – Не знаю… Десять? Пятнадцать? Они всё время приходят! Первого января? В десять утра? – Я выезжаю, – сказала я. – Через полчаса буду. Справишься до моего приезда? – Постараюсь. Спасибо. Спасибо огромное! Она повесила трубку. Я сидела с телефоном в руке и пыталась осмыслить услышанное. Полный зал первого января. Люди хотят кофе после новогодней ночи – это понятно, это логично, но чтобы такой ажиотаж… – Проблемы? – спросил Глеб, отрываясь от своего телефона. – Кофейня. Сменщица заболела, Настя одна, народу много. Мне нужно ехать. Я посмотрела на Соню. Она всё ещё жевала блин, перемазанная сметаной, счастливая и беззаботная. Тащить её с собой? Оставить здесь? Просить Глеба посидеть – снова? – Мне тоже нужно в офис, – сказал Глеб, прежде чем я успела что-то сказать. – Бумаги проверить. Кое-что не терпит отлагательств. Я вас подвезу. Он встал и ушёл переодеваться. Я осталась сидеть за столом, глядя ему вслед. Бумаги, которые не терпят отлагательств. Первого января. В десять утра. Какие бумаги могут быть такими срочными? Мы собрались за двадцать минут – рекорд, учитывая, что Соня никак не могла найти свой любимый свитер с оленем («он приносит удачу, баба Вея, я не могу без него!»), а я пыталась выглядеть прилично после четырёх часов сна. Получилось так себе, но зеркало в ванной не разбилось – уже хорошо. Машина Глеба ждала во дворе. При дневном свете вмятина выглядела ещё внушительнее, чем я помнила. Свежая царапина, обнажённый металл. Интересно, сколько это стоит? И когда мне хватит смелости спросить? Соня забралась на заднее сиденье и немедленно начала исследовать все доступные кнопки. – А это что? А это? А почему тут столько кнопок? А эта зачем? А можно нажать? – Нельзя, – сказал Глеб, заводя мотор. – Это катапульта. – Что? – Катапульта. Нажмёшь и вылетишь через крышу. Соня замерла с пальцем над кнопкой, глядя на него расширенными глазами. Потом до неё дошло. – Вы шутите! – Возможно. – Точно шутите! Катапульт в машинах не бывает! Я знаю! – Откуда? – Папа говорил. Он много знает про машины. Глеб хмыкнул и вырулил со двора. Москва первого января была непривычно тихой, пустой, будто вымершей. Ни пробок, ни гудков, ни толп на тротуарах. Только редкие прохожие брели по своим делам – медленно, сонно, явно ещё не до конца оправившись от ночных возлияний. Солнце светило ярко, почти по-весеннему, снег искрился на крышах, и всё вокруг выглядело чистым, свежим, каким-то умытым. Новый год. Новый день. Новый шанс. Или просто очередное утро, которое нужно пережить. Мы доехали быстро – никаких пробок, никаких светофоров с бесконечным красным светом. Бизнес-центр, в котором располагалась моя кофейня, выглядел почти вымершим: закрытые офисы, пустые коридоры, только охранник на входе, который смотрел что-то на телефоне и даже не поднял головы, когда мы прошли мимо. Зато у дверей «Кофе и корица» было не протолкнуться. Очередь человек в двенадцать тянулась от стойки до самого входа. Люди переминались с ноги на ногу, смотрели на телефоны, негромко переговаривались. Некоторые выглядели помятыми – явно после бессонной ночи. Другие, наоборот, – свежими и бодрыми, в ярких куртках и шапках, будто собрались на прогулку. Все хотели кофе. Мой кофе. – Ничего себе, – сказала я. – Впечатляет, – согласился Глеб. – Для первого января очень неплохо. Я влетела через служебный вход. Настя стояла за стойкой – растрёпанная, красная, с безумными глазами человека, который держится на чистом адреналине. – Вера Александровна! – она чуть не расплакалась от облегчения. – Вы приехали! Оказывается магазин техники, сегодня розыгрыш проводит. Говорят весь год купоны раздавал, вот желающие выиграть машину и повалили к нам… – Это же отлично. Ничего, Настя, сейчас разберёмся. Я бросила сумку в кабинет, усадила Соню на диван с планшетом и Пушком, переноска поехала с нами, потому что «Пушок тоже хочет посмотреть, где баба Вея работает» и вернулась в зал. Надела фартук. Встала за кофемашину. И началось. Руки сами вспомнили все движения. Засыпать кофе, утрамбовать, вставить холдер. Взбить молоко до правильной температуры, до правильной пены. Добавить сироп, если просят. Влить эспрессо. Украсить узором. Выдать. Следующий. – Американо большой, два капучино, латте с карамелью! – Минуту! – А капучино можно с миндальным молоком? – Можно! – А у вас безлактозное есть? – Есть, овсяное или соевое? – Овсяное! Очередь двигалась, голоса сливались в гул, кофемашина шипела, молоко пенилось. Я была в своей стихии. Это было моё – мой запах кофе и корицы, мои рецепты, мои клиенты, которые улыбались, получая свои стаканы. – Отличный кофе! – сказала женщина в красном пуховике, попробовав латте. – Лучший в районе! – Спасибо, приходите ещё! К одиннадцати утра очередь, наконец, рассосалась. Я выдохнула, опершись на стойку. Руки слегка дрожали – то ли от усталости, то ли от кофеина, который я вливала в себя между заказами. – Вера Александровна, – Настя подошла ко мне, – вы волшебница. Я бы не справилась. – Справилась бы. Ты умница. Просто в следующий раз звони сразу, не жди, пока станет совсем плохо. Она кивнула, виновато улыбнувшись. Соня выглянула из кабинета с Пушком в руках – тот, видимо, был извлечён из клетки для «прогулки». – Баба Вея, а можно я выйду в зал? Я хочу показать Пушка людям! – Пушок должен сидеть в клетке. У нас еда. – Но он хороший! Он не будет трогать еду! – Соня… – Пожалуйста! Я посмотрела на зал. Народу поубавилось, атмосфера была расслабленной, праздничной. Люди сидели за столиками, пили кофе, разговаривали. Несколько детей примерно Сониного возраста болтали ногами на высоких стульях. – Ладно, – сдалась я. – Но держи его крепко. И не суй в еду. Соня умчалась в зал, прижимая Пушка к груди. Через минуту я услышала восторженный писк – это уже не хомяк, это другие дети обнаружили живое существо. – Ой, хомячок! – Можно погладить? – А как его зовут? – Пушок! – голос Сони был полон гордости. – Он мой! Ну, мамин. Ну, мой, пока мама в командировке. Я смотрела, как она показывает Пушка, как дети обступили её кружком, как родители умилённо улыбаются. Маленькая звезда. Маленький маркетинговый гений в свитере с оленем. К часу дня я поняла, что безнадёжно голодна. Завтрак был сто лет назад, блины давно переварились, а перехватить что-то между заказами не получилось. Желудок урчал так громко, что, кажется, было слышно клиентам. И тут дверь открылась, и вошёл Глеб. Он был в пальто – том самом, с отпечатками Сониных ладоней, которое, видимо, удалось почистить – и нёс в руках два больших бумажных пакета с логотипом какого-то ресторана. Запах еды достиг меня раньше, чем он дошёл до стойки, и желудок издал совершенно неприличный звук. Глеб поставил пакеты на стойку и окинул взглядом зал – полный, гудящий голосами, с очередью у кассы (опять!). Поднял бровь. – Неплохо для первого января. – Сама в шоке, – призналась я. – Не скромничайте. Хороший кофе, хорошее место. Люди это ценят. Он сказал это так буднично, так просто – как констатацию факта, не требующего обсуждения. Вода мокрая, небо голубое, у вас успешный бизнес. – А это что? – я кивнула на пакеты. – Обед. Соню надо кормить. Вы тоже, судя по звукам, голодны. Я почувствовала, как щёки заливает румянец. Он слышал. Конечно, он слышал. Мой желудок орал на всю кофейню. – Вы не должны были… – Опять это «не должны», – он чуть нахмурился. – Вера Александровна, давайте договоримся. Я делаю то, что считаю нужным. Вы принимаете это без лишних слов. Всем проще. Я хотела возразить, но он уже шёл к кабинету, унося пакеты с собой. Обедали мы втроём, в моём крошечном кабинете за кофейней. Пришлось потесниться – здесь едва помещался стол, два стула и диван, на котором Соня устроила гнездо из своих вещей. Глеб сидел на стуле, неловко упираясь коленями в стол, но не жаловался. В пакетах оказалась паста – три порции, с разными соусами. Карбонара для меня, болоньезе для себя, и что-то с курицей и сливками для Сони, «без острого, как для ребёнка», объяснил он. – Вы спрашивали в ресторане, что подходит для детей? – уточнила я. – Спрашивал. – Это… – я замолчала, не зная, что сказать. Трогательно? Мило? Неожиданно? Всё вместе? – Это логично, – закончил он за меня. – Я не знаю, что едят дети. Они знают. Вопрос решён. Логика. Всё у него логика. Голодный ребёнок – нужно накормить. Не знаешь чем – спроси у тех, кто знает. Простая схема, никаких эмоций. Или эмоции есть, но он их прячет? Соня болтала, не закрывая рта, – рассказывала Глебу про Пушка, про детей в зале, про то, как одна девочка сказала, что хомяки кусаются, а Соня ответила, что Пушок не кусается, потому что он воспитанный, и девочка не поверила, а потом Пушок лизнул ей палец, и она поверила. – Хомяки лижут? – усомнился Глеб. – Пушок лижет! Он особенный! Глеб посмотрел на меня – с немым вопросом «это правда?». Я пожала плечами. Понятия не имею. Может, и лижет. С этим хомяком уже ничему не удивляюсь. После обеда Глеб ушёл – «бумаги всё-таки ждут». А я вернулась за стойку. Народ прибывал волнами – то пусто, то густо. Соня носилась по залу, показывала Пушка всем желающим, получала в награду печенье и восхищённые взгляды. К пяти вечера она выдохлась и уснула прямо на диване в кабинете, обняв клетку с хомяком. Настя ушла в четыре – я отпустила её, сказав, что дальше справлюсь сама. Поток клиентов почти иссяк, остались только несколько постоянных посетителей, которые сидели за столиками и никуда не торопились. Я протирала стойку, пересчитывала кассу, поглядывала на спящую Соню. Выручка за день была отличной. Лучше, чем в прошлом году. Лучше, чем я ожидала. Глеб появился ровно в шесть, как по расписанию. – Готовы? – спросил он с порога. – Почти. Дайте пять минут. Я закрыла кассу, выключила кофемашину, разбудила Соню – та заворчала, не желая просыпаться, но обещание «поедем домой, там тепло и мультики» сработало. Мы вышли на улицу. Город уже погрузился в сумерки, зажглись фонари и праздничная иллюминация. Ёлки светились на каждом углу, гирлянды мерцали на деревьях, в витринах магазинов танцевали световые фигуры оленей и снеговиков. – Красиво, – сказала Соня сонным голосом, прижимаясь ко мне. – Красиво, – согласилась я. Мы сели в машину. Глеб завёл мотор, включил печку. Тепло поплыло по салону, и Соня почти сразу задремала на заднем сиденье. – Спасибо за сегодня, – сказала я негромко, чтобы не разбудить её. – За что конкретно? – За всё. Что подвезли. За обед. За то, что… – я замялась, подбирая слова, – за то, что вы рядом. Он не ответил. Молча вёл машину по пустым улицам, и только отблески фонарей скользили по его лицу. Я смотрела в окно и думала о том, что это первый день моей новой жизни. Первый рабочий день без Олега, без его комментариев, без его «советов», которые всегда звучали как критика. – Глеб Сергеевич, – сказала я. – Да? – Можно просто Глеб? Пауза. Долгая, тяжёлая. – Можно, – сказал он наконец. – Тогда вы просто Вера. – Договорились.