Глава 12

Третьего января я сидела в кабинете кофейни и считала бюджет. Выручка за праздники. Первое января, второе, третье. Столбики, графики, проценты. Цифры были хорошими. Даже отличными. Розыгрыш автомобиля в соседнем магазине техники оказался настоящим подарком – люди шли толпами, и почти все заворачивали к нам за кофе. Плюс сарафанное радио: кто-то выложил фото Пушка в сторис, отметил кофейню, и к нам потянулись мамы с детьми – посмотреть на «того самого хомяка». Я открыла калькулятор и начала прикидывать. Аренда однушки в нашем районе – сорок-пятьдесят тысяч. Депозит ещё столько же. Коммуналка, еда, мелочи… Хватит. Впритык, но хватит. Пора съезжать. Эта мысль крутилась в голове уже второй день. Мы жили у Глеба почти неделю. Неделю спали в его гостевой комнате, ели за его столом, пользовались его ванной. Он ни разу не намекнул, что мы мешаем, ни разу не поморщился от Сониного шума или Пушкиного шуршания. Но это ничего не значило. Человек может терпеть из вежливости. Из чувства долга. Из непонятного мне чувства ответственности за арендаторов, которые въехали в его бампер. Нельзя злоупотреблять чужой добротой. Даже если эта доброта маскируется под равнодушие. Вечером, когда мы вернулись домой к Глебу, я собралась с духом. – Глеб, – сказала я, когда Соня убежала в комнату играть с Пушком, – мне нужно с вами поговорить. Он поднял глаза от телефона. – Слушаю. – Я нашла квартиру. Съёмную. Недалеко отсюда, в соседнем квартале. Мы можем переехать завтра. Пауза. Его лицо не изменилось – то же спокойное, непроницаемое выражение. – Логично, – сказал он. – Вам нужно своё пространство. – Да. И мы и так слишком долго… – я замялась, подбирая слова, – злоупотребляли вашим гостеприимством. – Это не было злоупотреблением. – Всё равно. Спасибо вам. За всё. Правда. Он кивнул. Коротко, сухо. – Если нужна помощь с переездом – скажите. – Спасибо, у меня немного вещей. Справлюсь. На этом разговор закончился. Глеб вернулся к телефону, я пошла собирать вещи. И всю ночь пыталась понять, почему мне так тоскливо. Это же хорошо. Это правильно. Своя квартира, своя жизнь, независимость. Именно этого я хотела. Тогда почему так пусто внутри? Квартира оказалась именно такой, какой я её себе представляла по фотографиям. Однокомнатная, на третьем этаже панельной девятиэтажки. Окна во двор, вид на парковку и мусорные баки. Мебель – стандартный набор: диван-кровать, шкаф, стол, два стула. Кухня крошечная, санузел совмещённый, обои в цветочек, видимо, ремонт делали в девяностых и с тех пор не трогали. После квартиры Глеба контраст был болезненным. Там – простор, свет, панорамные окна. Здесь – теснота, полумрак, потолки давят. Там дизайнерская мебель и встроенная техника. Здесь скрипучий паркет и холодильник, который гудит, как трактор. Но это было моё. Временное, съёмное, но моё. – Баба Вея, – Соня стояла посреди комнаты и оглядывалась с сомнением, – а тут всё маленькое. – Маленькое, – согласилась я. – Зато уютно. – А где моя кровать? – Мы будем спать вместе. На диване. Он раскладывается. – А Пушок? – Пушок будет на столе. В своей клетке. Как обычно. Соня обдумала эту информацию и вздохнула. – Ладно. А когда мы поедем к дяде Глебу в гости? Я не нашлась что ответить, но на следующий день Глеб сам пришёл в кофейню. Я заметила его не сразу – была занята заказом, взбивала молоко, рисовала листик на капучино. Подняла глаза и вот он. Стоит у стойки, в пальто, с тем самым непроницаемым выражением лица. – Американо, – сказал он. – Большой. – Привет, – вырвалось у меня. Мы же теперь на «ты». – То есть… здравствуйте. – Здравствуй. Я сделала ему кофе. Он заплатил, взял стакан, сел за столик у окна. Достал телефон, начал что-то читать. И сидел так полчаса. Потом встал, кивнул мне на прощание и ушёл. Я смотрела ему вслед и пыталась понять, что это было. Просто захотел кофе? В нашем районе полно кофеен, он никогда не заходил в мое? Или… Не думай, Вера. Просто работай. На следующий день он пришёл снова. В то же время, около одиннадцати. Заказал латте. Сел за тот же столик. Читал что-то в телефоне. Ушёл через сорок минут. На третий день его заметила Соня. – Дядя Глеб! – она сорвалась с места и подбежала к его столику, прежде чем я успела её остановить. – Вы пришли! А почему вы здесь? А вы к нам? А где вы живёте? А вы скучали по Пушку? Он тоже скучал! – Я пью кофе, – сказал он. – Здесь хороший кофе. – Баба Вея делает самый лучший кофе! А ещё она делает печенье! Хотите печенье? Я принесу! Она умчалась, не дожидаясь ответа. Через минуту вернулась с тарелкой имбирного печенья. – Вот! Это мы с бабой Веей делали! Я помогала! Я вырезала звёздочки! Глеб взял печенье, откусил, прожевал. – Вкусно, – сказал он. Соня просияла. – А хотите, я расскажу вам про Пушка? Он научился новому трюку! Он теперь умеет… Она болтала без умолку: про хомяка, про новую квартиру, про то, как диван скрипит, когда на нём прыгаешь, а баба Вея ругается, но не сильно. Глеб слушал, кивал, иногда вставлял короткие реплики. Я наблюдала за ними из-за стойки и чувствовала что-то странное в груди. Что-то тёплое и одновременно тревожное. – Дядя Глеб, – сказала вдруг Соня, – а приходите к нам в гости! Я замерла. – Мы теперь в новой квартире живём! Она маленькая, но там есть диван, и стол, и Пушок! Приходите! Глеб посмотрел на меня. Через весь зал, поверх голов посетителей. Ждал реакции. Отказать? Сказать, что квартира не готова, что у нас беспорядок, что как-нибудь потом? Всё это было правдой. Квартира крошечная, убогая, мне стыдно показывать её человеку, который живёт в пентхаусе с панорамными окнами. Но Соня уже пригласила. И смотрела на меня с такой надеждой. – Да, – сказала я. – Конечно. Приходи. Если хочешь… Он пришел. Пришел в тот же вечер с бутылкой вина и тортом из дорогой кондитерской. – Это лишнее, – сказала я, открывая дверь. – Это вежливо, – возразил он. – В гости с пустыми руками не ходят. Он вошёл и огляделся. Я видела квартиру его глазами: крошечная прихожая, узкий коридор, комната, в которой едва помещается мебель. Обои в цветочек. Пятно на потолке от протечки. Батарея, которая еле греет. Он ничего не сказал. Ни слова. – Дядя Глеб! – Соня налетела на него, как маленький тайфун. – Вы пришли! Идёмте, я покажу вам Пушка! И мой угол! И мои рисунки! Я нарисовала вас, хотите посмотреть? Она потащила его в комнату. Я пошла на кухню: ставить чайник, резать торт, делать хоть что-то, чтобы занять руки. Из комнаты доносился голос Сони – она рассказывала про каждый рисунок, про каждую игрушку, про то, как Пушок вчера сбежал из клетки и спрятался под диваном. Глеб слушал, отвечал односложно, но не перебивал. Чайник закипел. Я разлила чай, порезала торт, выложила на тарелки. Вышла в комнату. – Чай готов, – сказала я. – Соня, иди мой руки. Соня убежала в ванную. Глеб остался стоять посреди комнаты, разглядывая рисунок, который она ему вручила. На рисунке были три фигуры: большая, поменьше и совсем маленькая. И рыжий комок, который, видимо, изображал Пушка. – Это мы, – сказала я, заглянув ему через плечо. – По её версии. – Вижу. Он аккуратно сложил рисунок и убрал во внутренний карман пиджака. – Баба Вея! – крикнула Соня из ванной. – Вода не идёт! Я вздохнула. Кран барахлил с первого дня – то еле капал, то бил струёй. Хозяйка обещала прислать сантехника, но пока никто не появился. – Сейчас, малыш, подожди. Я пошла в ванную. Соня стояла перед раковиной и дёргала кран. – Он не крутится! – Не дёргай, просто поверни плавно… Она повернула. Резко, со всей силы. Что-то хрустнуло. Потом зашипело. А потом кран сорвало. Вода ударила фонтаном – ледяная, мощная, прямо в лицо Соне. Она завизжала, я кинулась к ней, поскользнулась на мокром полу и едва не упала. Вода хлестала из трубы, заливая пол, стены, всё вокруг. – Соня, выйди! – крикнула я, заслоняя её от струи. Она выскочила в коридор. Я присела перед шкафчиком под раковиной, дёрнула дверцу – заклинило. Ещё раз – не поддаётся. Вода лилась мне на спину, холодная, противная. И тут меня мягко, но твёрдо отодвинули в сторону. Глеб присел рядом, взялся за дверцу и потянул. Она оторвалась с корнем – просто осталась у него в руках, с вырванными петлями и куском трухлявого ДСП. Он отбросил её, нырнул под раковину, нашёл вентиль. Вода остановилась. Глеб поднялся. Рубашка мокрая, волосы прилипли ко лбу, на лице – что-то, чего я раньше не видела. Не злость. Не раздражение. Решимость. – Вера, – сказал он, и голос был твёрдым, не терпящим возражений, – в этой квартире тебе и ребёнку делать нечего. – Глеб, это просто кран… – Это не просто кран. – Он показал на дверцу, валявшуюся на полу. – Это гнильё. Труха. Одному богу известно, что ещё тут развалится. Проводка? Газ? Потолок? – Я поговорю с хозяйкой… – Ты вернёшься ко мне. Это был не вопрос. Не предложение. Утверждение. – Глеб… – Вера, – он шагнул ближе, и я вдруг поняла, какой он высокий. Как он заполняет собой это крошечное пространство. – У меня две комнаты стоят пустые. А ты платишь деньги за квартиру, где кран срывает на ребёнка. – Я не могу снова… – Можешь. И будешь. – Он посмотрел на Соню, которая прижималась к моей ноге, мокрая, испуганная. – Хотя бы пока не закончится ремонт в твоей квартире. Или пока не найдёшь нормальное жильё. Я хотела возразить. Сказать что-то про гордость, про независимость, про то, что я не могу вечно висеть на чужой шее. Но потом посмотрела вниз на Соню, на её дрожащие губы, на мокрые волосы и промолчала.