Глава 13

Мы вернулись к Глебу в тот же вечер. Собирались в спешке: мокрые полотенца в пакет, Сонины игрушки в чемодан, Пушка в переноску. Съёмная квартира провожала нас лужей на полу в ванной и оторванной дверцей шкафчика, которая так и осталась лежать у стены. Я даже не стала звонить хозяйке, просто написала сообщение, что съезжаю, положила ключи в почтовый ящик, как она мне его передала и выключила телефон. Пусть подавится своим депозитом. После всего, что здесь случилось, мне было всё равно. В машине Соня прижимала к себе переноску с хомяком и молчала. Это было так непохоже на неё – обычно болтушка, которую невозможно остановить – что я обернулась с переднего сиденья, проверить, всё ли в порядке. – Ты как, малыш? – Нормально, – она шмыгнула носом. – Баба Вея, а мы правда будем жить у дяди Глеба? – Правда. – Навсегда? Я открыла рот, чтобы сказать «нет, временно, пока не найдём нормальное жильё», но Глеб меня опередил. – Сколько понадобится, – сказал он, не отрывая глаз от дороги. Соня просияла. Вот так просто – была грустная, стала счастливая. Дети умеют переключаться мгновенно, без всяких промежуточных стадий. Взрослые так не могут. Взрослые несут за собой хвост из тревог, сомнений, неловкости. Я вот несла – всю дорогу до его дома думала о том, что снова сажусь ему на шею, что это неправильно, что надо было отказаться, что… – Вера, – голос Глеба вырвал меня из потока мыслей. – Да? – Хватит. – Что – хватит? – Хватит думать о том, что ты мне мешаешь. Я вижу по лицу. Я хотела возразить, но не нашла слов. Он видит по лицу. Этот человек, который знает меня меньше двух недель, читает меня как открытую книгу. А Олег за двадцать лет так и не научился. Когда мы поднялись на нужный этаж и Глеб открыл дверь, квартира встретила нас теплом и светом. Он оставил включённым торшер в гостиной – не забыл, позаботился. Мелочь, но от этой мелочи у меня защипало в глазах. – Мы вернулись! – Соня влетела внутрь первой, волоча за собой переноску с возмущённо пищащим Пушком. – Пушок, смотри, мы дома! То есть у дяди Глеба! То есть… – она запнулась, не зная, как правильно назвать это место. – Дома, – сказал Глеб. – Пока дома. Соня посмотрела на него, потом на меня, потом снова на него. И широко, счастливо улыбнулась, так, как умеют улыбаться только дети. – Дома, – повторила она. – Мне нравится. Глеб повёл её по коридору, мимо гостевой комнаты, в которой мы жили раньше. Я шла следом, не понимая, куда мы идём, там дальше был только его кабинет и какая-то дверь, которую я ни разу не видела открытой. Он остановился у этой самой двери. Открыл. – Это теперь твоя комната, – сказал он Соне. Я заглянула ей через плечо и замерла. Комната была небольшой, но уютной. Кровать у окна, письменный стол, шкаф. На стене пустая полка, будто ждущая игрушек и книжек. На кровати плед. Розовый. С единорогами. Плед был новый, я видела по тому, как топорщились края, как блестела ткань. Он купил его. Специально. Для Сони. Этот большой, угрюмый, неразговорчивый человек пошёл в магазин и купил розовый плед с единорогами для пятилетней девочки. У меня перехватило горло. – Моя? – Соня смотрела на комнату так, будто ей показали сокровищницу. – Совсем-совсем моя? – Совсем твоя. Ребёнку нужно своё пространство. – А Пушок тоже тут будет жить? – Пушок тоже. – А можно я прямо сейчас тут посплю? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! – Сначала ужин, – сказал Глеб. – Потом спать. – А что на ужин? – Соня уже скакала по комнате, трогая всё подряд: шкаф, стол, плед, подушку. – Баба Вея приготовит? Баба Вея вкусно готовит! Особенно блинчики! И макароны! И… – Баба Вея сегодня отдыхает, – перебил Глеб. – Закажем из ресторана. Я открыла рот, чтобы возразить, я могу приготовить, это не сложно, не хочу быть обузой, но он посмотрел на меня, и я промолчала. В его взгляде было что-то, от чего спорить расхотелось. Что-то тёплое под обычной броней равнодушия. Ужин приехал через полчаса. Мы ели за большим столом в гостиной – я, Глеб, Соня и даже Пушок, которому выделили отдельную мисочку с морковкой. За окном мерцали огни ночной Москвы, ёлка в углу поблёскивала игрушками, мы так и не разобрали её, и было тепло, тихо, спокойно. Соня болтала без умолку: про свою новую комнату, про единорогов на пледе, про то, как Пушок будет жить на столе и смотреть в окно. Глеб слушал, кивал, иногда вставлял короткие реплики. Я смотрела на них и думала о том, как странно всё сложилось. Две недели назад я была замужней женщиной с квартирой и планами на жизнь. Сейчас я сижу в чужом доме, ем чужую еду и чувствую себя счастливее, чем за последние десять лет. Может, это и есть судьба. Или ирония судьбы, как в том фильме, который мы смотрели на Новый год. Попадаешь не туда, куда планировал и оказывается, что именно туда тебе и нужно было. После ужина Соня уснула мгновенно, едва голова коснулась подушки с единорогами. Я укрыла её пледом, поставила клетку с Пушком на стол у окна, постояла минуту, глядя на её спокойное лицо. Затем вышла в гостиную. Глеб сидел на диване, в руке бокал виски, взгляд на ёлке. – Можно? – спросила я, кивнув на место рядом. Он молча подвинулся. Мы сидели в тишине. За окном гудел город, где-то внизу проехала машина, хлопнула дверь. Обычные звуки обычной жизни. Но сейчас они казались мне чем-то особенным – саундтреком к моменту, который я хотела запомнить. – Глеб, – сказала я наконец, – почему? – Почему – что? – Почему ты это делаешь? Квартира, ужины, плед с единорогами. Ты мог просто… – я замялась, подбирая слова. – Ты ничего мне не должен. Я въехала в твой бампер, а ты в ответ… вот это всё. Он долго молчал. Так долго, что я решила – не ответит. – Потому что ты заслуживаешь лучшего, – сказал он наконец, не глядя на меня. – Лучшего, чем тот человек, который тебя бросил. Лучшего, чем квартира с гнилыми трубами. Лучшего, чем… – он запнулся. – Просто лучшего. Я не знала, что сказать. Сидела и смотрела на его профиль в полумраке – резкие черты, сжатая челюсть, морщинка между бровей. Человек, который не умеет говорить о чувствах. Но чувствует – это я уже понимала. – Спасибо, – прошептала я. Он только кивнул. На следующий день, ближе к обеду, я решила съездить в квартиру. Просто посмотреть, как она там. Может, проветрилась немного. Может, стало лучше. Может, я смогу хоть что-то спасти из вещей. – Я вас отвезу, – сказал Глеб, когда я объяснила ситуацию. – Да не надо, мы быстро… – Вера. Это «Вера» уже стало чем-то вроде кодового слова. Означало: не спорь, решение принято, обсуждению не подлежит. – Ладно, – вздохнула я. Соня, разумеется, была только рада. Она носилась по квартире, собираясь, будто мы ехали не в затопленную квартиру, а в Диснейленд. Натянула свой любимый свитер, потребовала взять Пушка («Ему скучно одному!»), и угомонилась только в машине, когда Глеб включил ей мультики на планшете. Мы доехали до моего дома за десять минут. Глеб припарковался во дворе, у детской площадки: облезлые качели, ржавая горка, лавочки, на которых даже летом никто не сидел. – Я быстро, – сказала я, открывая дверь. – Пять минут, не больше. – Мы подождём. Соня уже выбиралась из машины, на ходу запихивая планшет в рюкзак. – Баба Вея, а можно я покачаюсь? Пока ты ходишь? Я посмотрела на Глеба. Он кивнул – мол, присмотрю. – Ладно, только аккуратно. И слушайся дядю Глеба. Она уже бежала к качелям, размахивая рюкзаком. Глеб пошёл следом – высокий, в тёмном пальто, неуловимо чужеродный на этой обшарпанной площадке. Как породистый пёс среди дворняг. Я поднялась на свой этаж, открыла дверь – в квартире всё еще пахло сыростью и гарью. Быстро прошла по комнатам, приоткрыла чуть больше окна, скидала в пакеты еще немного своих вещей… и уже выходя, я бросила взгляд в окно, проверить, как там Соня. И замерла. У качелей стоял Олег. Сердце ухнуло вниз и забилось где-то в районе желудка. Олег. Он вернулся? Я слетела по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, выскочила из подъезда и почти врезалась в него. – О, Верочка! – он расплылся в улыбке, и от этой улыбки меня замутило. – Какая встреча! Он был загорелым – неприлично, вызывающе загорелым для января в Москве. Мальдивский загар, ровный, золотистый, как из рекламы. Белая куртка, белые кроссовки, солнечные очки на лбу – весь такой курортный, расслабленный, довольный собой. – Что ты тут делаешь? – мой голос прозвучал резче, чем я хотела. – Это и моя квартира, я здесь живу. А ты, я смотрю нисколько не изменилась, всё така… – Олег, мне некогда… – Некогда? – он шагнул ближе, загораживая дорогу. – А мне вот есть когда. Отдохнул, подумал о жизни. О нашей с тобой жизни, Вера. Он говорил громко, нарочито громко, и я видела, как Глеб у качелей повернул голову в нашу сторону. Соня всё ещё качалась, не обращая внимания на деда. – У нас нет общей жизни, – сказала я. – Ты сам её закончил. – Ну, это мы ещё посмотрим, – он ухмыльнулся. – Бизнес-то у нас общий. Кофейня на двоих записана. Забыла? Не забыла. Каждую ночь просыпалась от этой мысли. Кофейня – моя кровь, мой пот, мои бессонные ночи. Но по документам – пятьдесят на пятьдесят. Олегу принадлежит половина того, что я строила годами. – Так что давай-ка обсудим, – продолжал он, раскачиваясь с пятки на носок. – Либо ты выкупаешь мою долю – по рыночной цене, разумеется – либо я её продаю. Кому захочу. Хоть конкурентам твоим, хоть сетевикам, хоть вообще… – он пощёлкал пальцами, – закрою к чёртовой матери. Имею право. – Ты не посмеешь. – Посмею, Вера. Ещё как посмею. Ты же знаешь, я своего не упускаю. Он стоял передо мной самодовольный, загорелый, пахнущий дорогим одеколоном и улыбался. Той самой улыбкой, которую я когда-то любила. Которую двадцать лет назад находила обаятельной. Сейчас она вызывала только тошноту. – Олег, – я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё тряслось, – давай обсудим это через юристов. Как цивилизованные люди. – Юристов? – он хохотнул. – Вер, какие юристы? У тебя денег на хорошего юриста нет. Он был прав. И от этого становилось ещё паршивее. – Так что ты думай, – Олег скрестил руки на груди, довольный собой. – Неделя тебе на размышления. А потом… – Дорогая, – раздался знакомый голос слева, – у тебя всё в порядке? Я даже не заметила, как он подошёл. Просто вдруг тепло чужого тела рядом, тяжёлая рука на плечах, запах его одеколона. Глеб стоял рядом со мной и смотрел на меня с таким выражением, от которого у меня перехватило дыхание. Дорогая. Он назвал меня «дорогая». А потом притянул к себе. Мягко, но уверенно. По-хозяйски. Как будто делал это тысячу раз. Как будто имел полное право. Я поняла не сразу. А когда поняла, то подыграла. – Да, – сказала я, накрывая его руку своей. – Всё хорошо. Лицо Олега – это надо было видеть. Загар побледнел, будто смылся, потом проступили красные пятна на скулах, потом он снова побледнел. Рот приоткрылся, закрылся, снова приоткрылся. Глаза метались от меня к Глебу, от Глеба – к его руке на моём плече, от руки – снова ко мне. – Ты… – он ткнул пальцем, и палец дрожал. – Вы… Это что такое?! Это кто?! – Это не твоё дело, – спокойно ответил Глеб. – Не моё?! – голос Олега сорвался на визг. – Она моя жена! Мы ещё женаты! Это… это измена! Ты спала с ним, пока я… – Пока, – сказал Глеб. – Что – пока?! – Пока женаты. Ключевое слово. Олег задохнулся. Открыл рот, закрыл, снова открыл – как рыба, выброшенная на берег. – Ты… ты спала с ним?! – он повернулся ко мне, и в его голосе было столько яда, что я невольно отступила. – Пока я был на… Пока я… – Олег, – Глеб шагнул вперёд, и Олег осёкся. – Ты бросил жену двадцать восьмого декабря. Снял все деньги со счёта. Улетел с девочкой, которая годится тебе в дочери. Он говорил негромко, почти мягко. Но от этой мягкости хотелось спрятаться. – И теперь, – продолжал Глеб, делая ещё один шаг, – ты стоишь здесь и обвиняешь её в измене? – Это другое! – Олег пятился. – Мы с Леной… у нас любовь! А ты… вы… – Вера – свободный человек, – закончил Глеб. – Она может быть с кем хочет. И это не тебе обсуждать. Несколько секунд ничего не происходило. Потом Олег дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но передумал. Посмотрел на меня с ненавистью, с обидой, с чем-то похожим на боль и отвернулся. – Это ещё не конец, – бросил он через плечо. – Бизнес я заберу. Попомнишь мои слова. И пошёл прочь. Быстро, почти бегом, сутуля плечи. – Ты дурак! Голос Сони разнёсся по двору как колокольчик. Она стояла у качелей, упершись руками в бока, и смотрела вслед Олегу. – Соня! – я шагнула к ней. – Нельзя так говорить! – Мне всё равно, – она упрямо вздёрнула подбородок, и в этот момент была так похожа на Катю в детстве, что у меня сжалось сердце. – Пусть мама меня ругает. Он дурак. И плохой. Олег обернулся на секунду, не больше. Лицо у него было такое, будто его ударили. Маленькая девочка, его внучка, назвала его дураком. И он ничего не мог ответить. Потом он отвернулся и почти побежал к своей машине. Мы стояли втроём посреди двора – я, Глеб и Соня – и смотрели, как он уезжает. Чёрный седан развернулся с визгом шин и исчез за поворотом. – Пойдём, – сказал Глеб, и я только сейчас заметила, что его рука всё ещё лежит на моём плече. – Холодно. Мы пошли к машине. Соня бежала впереди, что-то напевая себе под нос. Будто ничего не случилось. Будто она не обозвала родного деда дураком посреди двора. – Глеб, – сказала я тихо, когда Соня забралась на заднее сиденье. – Спасибо. – За что? – За «дорогую». Он помолчал. Потом долго, внимательно и без тени улыбки посмотрел на меня. – Не за что, – сказал он, наконец. И добавил, уже садясь в машину: – Дорогая. Я стояла на морозе и чувствовала, как горят щёки. От холода? От смущения? От чего-то ещё? – Баба Вея! – крикнула Соня из машины. – Ну идём уже! Я замёрзла! Я села в машину. Глеб завёл мотор, и мы поехали. Всю короткую дорогу домой я молчала. Смотрела в окно на серый январский город и думала о том, что случилось. О том, как Глеб обнял меня. О том, как назвал «дорогая». О том, как смотрел на меня. Это была игра. Спектакль для Олега. Просто способ поставить его на место. Но почему же мне так хотелось, чтобы это было правдой?