Глава 14

Домой мы ехали в тишине. Соня притихла на заднем сиденье – водила пальцем по запотевшему стеклу, рисуя какие-то загогулины, и молчала. Это было так непохоже на неё, что я несколько раз оборачивалась проверить, всё ли в порядке. Но она просто сидела и рисовала. Даже дети, оказывается, иногда устают от собственных подвигов. А накричать на деда «дурак» посреди двора – это, безусловно, подвиг. Требующий определённых эмоциональных затрат. Я смотрела на мелькающие за окном дома и не знала, куда деть руки. Сначала положила на колени – неудобно, как на собеседовании. Скрестила на груди – ещё хуже, будто защищаюсь. В итоге просто вцепилась в ремень безопасности и старалась дышать ровно. В голове крутилось одно и то же, по кругу, как заевшая пластинка: «дорогая». Он назвал меня «дорогая». Обнял за плечи, как будто имел на это право. Как будто делал это тысячу раз. И смотрел… Господи, как он на меня смотрел. Это была игра, напомнила я себе. Спектакль для Олега. Способ поставить его на место, унизить, показать, что я не одна и не брошена. Всё логично, всё объяснимо. Глеб вообще человек логики, он сам постоянно это демонстрирует. У него на всё есть рациональное объяснение. Но тогда почему у меня до сих пор горят щёки? И почему я чувствую фантомное тепло его руки на плече, хотя прошло уже полчаса? Глупости, Вера. Тебе сорок пять лет. Ты слишком взрослая для бабочек в животе. Глеб молчал. Вёл машину, смотрел на дорогу, иногда переключал передачи. Его профиль в боковом зрении был спокойным, сосредоточенным. Ничего особенного. Ничего, что объясняло бы, почему мне так трудно дышать, когда он рядом. Мы припарковались у его дома. Глеб заглушил мотор, но не двинулся с места. И я сидела. И Соня сзади притихла, будто чувствовала, что взрослые заняты чем-то важным. Тишина в машине была такой густой, что хотелось резать её ножом. – Ну что, пойдём? – сказала я наконец, просто чтобы что-то сказать. Голос прозвучал слишком бодро, почти фальшиво. – Пойдём, – кивнул Глеб. Мы поднялись на девятый этаж. Соня первой влетела в квартиру и сразу помчалась к себе в комнату. – Пушок! Пушочек! Ты скучал без меня? Я тоже скучала! Её звонкий голос доносился из комнаты. Я невольно улыбнулась. – Обед? – спросил Глеб, снимая пальто. – Да. Сейчас приготовлю что-нибудь. Там оставалась курица, можно… – Я закажу. – Глеб, я правда могу сама… – Вера. – Хорошо, – сдалась я. – Заказывай. Обед прошёл странно. То есть внешне всё было как обычно: еда из ресторана, большой стол, Соня на своём месте с подушкой на стуле, чтобы доставать до тарелки. Она болтала за троих – про дедушку, про площадку, про то, как она его «победила» и он убежал. В её версии событий Олег был драконом, она – рыцарем, а дядя Глеб – волшебником, который помог своим волшебством. – Каким волшебством? – спросил Глеб с абсолютно серьёзным лицом. – Ну, вы же обняли бабу Вею! И сказали волшебное слово! И дракон испугался и убежал! – Волшебное слово? – Да! «Дорогая»! Это же волшебное слово, правда? Я поперхнулась пастой. Закашлялась. Глеб невозмутимо похлопал меня по спине. – Правда, – сказал он Соне. – Очень волшебное. Я не смотрела на него. Не могла. Уткнулась в тарелку и делала вид, что безумно увлечена процессом наматывания спагетти на вилку. Щёки горели так, что можно было жарить яичницу. – Баба Вея, а почему ты красная? – поинтересовалась Соня. – Тебе жарко? – Да, – выдавила я. – Жарко. Очень. – А мне не жарко. Дядя Глеб, а вам жарко? – Нет. – Странно. Наверное, баба Вея заболела. Когда человек красный и ему жарко – он заболел. Мама так говорит. – Я не заболела, – я, наконец, подняла глаза и наткнулась на взгляд Глеба. Он смотрел на меня с чем-то похожим на… веселье? Господи. Он надо мной смеётся. – Просто… острый соус. – Там нет острого соуса, – заметила Соня. – Я проверяла. Я не люблю острое. – Значит, показалось. Соня пожала плечами и вернулась к своим наггетсам. Тема была закрыта для неё. Для меня очень даже открыта. Я чувствовала на себе взгляд Глеба, но больше не поднимала глаз до конца обеда. После еды Соня умчалась в свою комнату, смотреть мультики и играть с Пушком. Я начала убирать со стола, хотя убирать было особо нечего – одноразовые контейнеры, пластиковые вилки. Но мне нужно было чем-то занять руки. Чем-то, что не давало бы думать. – Вера. Я замерла с контейнером в руках. – Сядь, – сказал Глеб. – Пожалуйста. Пожалуйста. Он редко говорил «пожалуйста». Я поставила контейнер на стол и села на диван, на самый край, готовая вскочить в любую секунду. Глеб сел на другой конец. Между нами было полтора метра пустого пространства, но, казалось, километры. Или сантиметры. Я уже не понимала. – Насчёт того, что было, – начала я, потому что молчать было невыносимо. – Спасибо. Правда. Ты не должен был… – Опять это «не должен». – Но это правда. Ты не обязан защищать меня от бывшего мужа. Разыгрывать спектакли. Изображать… – Я не изображал. Я замолчала. Посмотрела на него, он смотрел в ответ, и в его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Что-то открытое, почти беззащитное. Странно смотрелось на его лице – на этом лице, которое обычно выражало только спокойствие и лёгкое раздражение. – Что? – переспросила я, хотя прекрасно слышала. – Я не играл, – повторил он медленно, чётко, будто диктовал по буквам. – Когда назвал тебя «дорогая». Когда обнял. Это не было игрой. Мир вокруг меня остановился. Замер, как на паузе. Звуки исчезли: голос Сони из комнаты, гул холодильника, шум машин за окном. Остались только его серые, внимательные глаза и его слова, которые никак не укладывались в голове. – Глеб… – я не знала, что сказать. Вообще не знала. Ни одной мысли, ни одного слова. Пустота. – Не надо, – он поднял руку. – Не надо ничего отвечать. Я не жду ответа. Просто хотел, чтобы ты знала. Он резко встал, будто сам испугался своих слов и ушёл в кабинет. Дверь закрылась за ним. Я осталась сидеть на диване, глядя на эту закрытую дверь. В голове было пусто и гулко, как в колоколе после удара. «Я не играл». Он не играл. Он… что? Что это значит? Что он чувствует что-то? Ко мне? К уставшей сорокапятилетней женщине с разводом, долгами и внучкой на руках? Это безумие. Это не может быть правдой. Люди не влюбляются за две недели, тем более такие люди, как Глеб. Закрытые, рациональные, держащие весь мир на расстоянии. Но он сказал. Он сказал, глядя мне в глаза. И я не знала, совсем не знала, что мне с этим делать.