Глава 11

Тяжело опускаюсь на продавленный дерматиновый диван в углу общей кухни. Здесь нейтральное место всей базы.

Руки всё еще немного дрожат после выезда и стычки с Ильей. Я заставляю себя сделать глоток обжигающего, горького кофе из пластикового стаканчика.

Но моя тишина длится недолго.

Дверь распахивается, и на кухню вваливается шумная компания спасателей со второй смены. Они громко смеются, обсуждая какую-то поломку на базе.

Один из них, тот самый Глеб Ковалев. Высокий, с наглой, открытой улыбкой, с которой зазывал в свой отряд.

Он отделяется от группы и целенаправленно направляется к автомату с кофе, прямо напротив моего дивана.

В отличие от Соболева, от которого веет мрачной угрозой, этот командир спасов излучает самоуверенность сытого кота. Именно такую, которую хочется обойти стороной.

Он нажимает кнопку на автомате, а затем поворачивается ко мне, опираясь бедром о столешницу.

— А вот и наша новенькая, Полина Викторовна, — он скользит по мне откровенно оценивающим взглядом: — Врач, которая не боится лезть под фуры и посылать начальство из Минздрава. Впечатляет.

Я устало прикрываю глаза. Меньше всего мне сейчас хочется участвовать в разговоре. Тем более таком, который напоминает дешевый флирт.

— Слухи здесь разносятся быстрее, чем диспетчер объявляет вызов, — сухо отзываюсь я.

— Это закрытая база. Здесь нет секретов, — он делает шаг ближе, нарушая мои личные границы.

От него пахнет чем-то сладковатым, даже слишком, учитывая ту мужскую силу, которая должна быть у него.

— Не надумала ко мне в команду, док?

—Нет, — коротко отвечаю я, не убирая стаканчик от лица, словно это щит.

— Хм, жаль, — Глеб усмехается, наклоняясь чуть вперед. — Я то ведь знаю, что ты за врач врач и чья, оказывается, жена. Только, честно говоря, не понимаю, как такой бриллиант мог оказаться в этой грязи? Но я чертовски рад, что ты здесь. В нашей берлоге не хватает женской красоты.

Его тон сальный, липкий. Он буквально уверен в своей неотразимости самца, будто для него женщина это лишь трофей.

— Дистанцию соблюдайте, — я чеканю каждое слово, сдвигаясь к самому краю дивана: — Жена или нет, вас не должно волновать. Я здесь работаю, а не ищу впечатлений.

Глеб тихо смеется, ничуть не смутившись.

— Ух, колючая какая. Мне такие нравятся. И все таки не оставляя надежды, ты приходи, покажу тебе, как спасатели умеют снимать стресс после смены.

— Вторая бригада уже расслабляется?

Низкий, рокочущий голос бьет по нервам, как разряд дефибриллятора.

Мы с Глебом одновременно оборачиваемся.

В дверях стоит Макар Соболев.

Он уже переоделся в чистую форменную футболку и темные штаны. Взгляд тяжелый, непроницаемый.

Он смотрит на Глеба так, словно тот грязное пятно на идеальной репутации МЧС.

Улыбка Ковалева становится кривой, даже вызывающей.

— Да ладно тебе, Соболев. Не душни. Смена только началась, пьем кофе. Дай с красивой женщиной пообщаться, — он бросает взгляд на меня и подмигивает: — Хотя, в твоем лексиконе даже слова такого нет.

Сейчас точно что-то будет.

Вокруг все замолкают, утыкаясь носами в свои телефоны, а Макар медленно проходит на кухню.

Воздух вокруг него мгновенно тяжелеет.

Соболев останавливается всего в полуметре от своего коллеги.

Они одного роста, но Макар кажется массивнее, опаснее.

Как каменная глыба против дорогого спорткара.

— Кухня — это место для приема пищи и короткого отдыха, — ледяным тоном произносит Макар, не сводя немигающего взгляда с Глеба: — А не полигон для пикапа. Твои парни еще не проверили гидравлику после утренней тренировки. Займись делом, пока я не вписал это в журнал передачи смен.

Ковалев напрягается, его челюсть дергается, но идти на открытый конфликт он не решается. И это даже ожидаемо.

Сила Соболева не только в этой ауре, не в мощи, а в том, что он видит свою работу. В том, что не проверь они снаряжение, это может стоить кому-то жизни.

Смотрю на этого нелюдимого неандертальца, и вдруг понимаю его. Не полностью, но в его отношении к таким вещам, я согласна.

— Какой же ты уставной, Соболев, — цедит командир второго отряда, отступая на шаг.

Он двигается на выход, даже не бросив на меня и взгляда, собирает свою застывшую бригаду и они быстро покидают кухню.

Я остаюсь на диване одна, глядя в спину Соболева.

Он берет чистую кружку, наливает себе заварку и кипяток.

Его движения резкие, точные.

— Спасибо, — тихо говорю я: — Хотя, я бы и сама справилась.

Макар поворачивается ко мне. Его лицо ничего не выражает, абсолютная, непробиваемая броня.

— Я это сделал не для тебя, — ровно отвечает он: — На базе должна быть дисциплина. Мне не нужны интрижки, сплетни и петушиные бои между сменами. Ты здесь для того, чтобы спасать людей. Он — чтобы резать металл. Всё остальное оставляйте за периметром.

Он отпивает горячий чай, глядя на меня так пристально, что мне становится не по себе.

Внутри вновь клубится возмущение, которое вызывает только этот человек.

Встаю с дивана, с силой ставлю стаканчик на столешницу.

— Я не собираюсь крутить никакие интрижки, — цежу глядя прямо в его глаза: — Для командира ты не слишком проницательный, товарищ Соболев.

Вижу как дергаются его желваки на скулах. Только он берет свою чашку и делает еще один глоток своего чая.

— А для врача ты слишком эмоциональна, Черкасова, — тянет он в ответ.

Вскидываю голову выше, упрямо глядя в его глаза.

— Пусть так, — киваю: — Я хотя бы человек, а не ходячий протокол.

Макар резко подается вперед, вставая вплотную ко мне.

— Если не хочешь стать местным развлечением на радость своему «начальству», — то, как он говорит последнее слово, убеждена, несет совершенно иной подтекст: — То держись подальше от второго отряда.

Хочу закатить глаза и уйти уже, только мне не дает его рука, которая вдруг обхватывает мою.

Горячая,шершавая, она держит крепко, но не грубо, и от этого контраста по коже бегут мурашки.

Дыхание вдруг сбивается, в висках стучит кровь, но я невозмутимо смотрю в лицо этого бездушного сухаря.

— Ты забыла свой стаканчик, — он наклоняется ближе.

Его голос звучит ниже обычного, а взгляд на мгновение задерживается на моих губах.

— Здесь правило: каждый сам убирает за собой.

Мысленно я кричу ему, что он творит… Что себе позволяет?

А на деле мне хочется вырвать руку, но я замираю, завороженная этой странной близостью.

В груди что-то сжимается — то ли гнев, то ли что-то совсем иное, пугающее своей новизной.

Стрельнув глазами на край стола, я одним движением сминаю стакан с остатками невкусного кофе, и бросаю в урну.

— Доволен? — почти шиплю я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Он молчит, лишь чуть ведёт головой вбок.

Его пальцы на мгновение сжимаются сильнее, будто непроизвольно, а затем отпускают.

Этот короткий момент кажется вечностью.

Черт его знает, что он сейчас думает. А вот я думаю, что хочу кого-нибудь избить.

И этот кто‑нибудь остается позади, когда я пулей вылетаю из кухни, чувствуя спиной его тяжелый взгляд.