Глава 10

Вызов — это всегда хаос, запах жженой резины, пробитого дизеля и железистый привкус крови во рту.

Сороковой километр трассы выглядит как зона боевых действий.

Пассажирский автобус лежит на боку, смятый фурой, как дешевая консервная банка.

Визг сирен разрезает морозный воздух.

Я выскакиваю из желтого реанимобиля, на ходу натягивая перчатки. Петр тащит тяжелую оранжевую укладку и кислородный баллон, а Соболев и его «дровосеки» уже там.

Они работают с пугающей, механической точностью. Никакой суеты.

Командир отдает короткие команды, и спасатели мгновенно фиксируют покореженный остов автобуса ступенчатыми «башмаками», чтобы многотонная махина не рухнула на нас в процессе деблокады.

— Док! Сюда! — голос Макара перекрывает скрежет металла.

Я ныряю под смятую крышу кабины фуры. Водителя зажало рулевой колонкой и приборной панелью.

Месиво из пластика и металла сдавило ему таз и ноги.

Лицо серое, дыхание поверхностное. Травматический шок третьей степени.

Если мы не вытащим его прямо сейчас, он умрет от кровопотери и болевого шока.

Я протискиваюсь в узкую щель между креслом и искореженной дверью.

Макар оказывается прямо за моей спиной. От него пышет жаром, гарью и тяжелой мощью.

— Воротник Шанца, быстро, — командую я фельдшеру, фиксируя шею пострадавшего: — Готовь вену. Толстый катетер, восемнашку. Начинай лить кристаллоиды на максимальной скорости, иначе мы потеряем давление! Трамадол в вену, кубик.

Я работаю на автомате, пальцы скользят в крови, пока я пытаюсь наложить жгут на зажатое бедро, до которого едва могу дотянуться.

Макар включает гидравлический расширитель — тяжелый желтый аппарат, похожий на гигантские клещи.

— У тебя две минуты, — хрипит он над моим ухом: — Я начинаю отжим торпеды. Металл пойдет вверх, может лопнуть стекло. Голову прячь.

— Давай! Я держу его! — кричу я, зажимая кровоточащую рану на плече водителя.

Макар заводит «клюв» расширителя между рулевой колонкой и стойкой.

Раздается жуткий скрежет рвущегося металла. Стекло водительской двери с треском разлетается на тысячи осколков.

В ту же секунду Макар наваливается на меня сверху, накрывая своей тяжелой, прочной боёвкой.

Искры от резака и стеклянная крошка барабанят по его спине и шлему, не задев меня даже краем.

Я задыхаюсь от неожиданности и адреналина, но чувствую себя в абсолютной, железобетонной безопасности.

— Пошел, пошел, пошел! — рычит Соболев своим парням, и приборная панель со стоном отходит на спасительные пятнадцать сантиметров: — Забирай его!

Мы вытаскиваем водителя на жесткий спинальный щит.

Синергия идеальная.

Нам будто не нужно слов. Соболев физически оттесняет зевак и полицию, пока я стабилизирую пациента для транспортировки.

Только когда двери реанимобиля захлопываются за моим фельдшером и пациентом, я приваливаюсь спиной к желтому борту машины и сползаю по нему вниз.

Дышу так, словно пробежала марафон.

Руки по локоть в чужой крови.

Макар подходит ко мне, он снимает каску, вытирая грязной перчаткой пот со лба.

В его глазах словно больше нет той глухой ненависти. Привычная суровость, да.

— Давай в машину, — бросает он, но голос звучит иначе.

Мягче.

— Поехали на базу.

Когда мы возвращаемся в ангар, адреналин начинает отпускать, оставляя после себя сосущую пустоту и дрожь в коленях.

Я иду к раковине в коридоре, чтобы смыть запекшуюся кровь с лица и рук.

Макар идет в нескольких шагах позади, стягивая тяжелую куртку.

Мы не успеваем дойти до раздевалок.

Навстречу нам из административного крыла выруливает Илья.

Он всё в том же идеальном костюме, но лицо искажено яростью. В его руках мои неисправленные карты вызовов.

— Полина! — его голос режет слух, как стеклорез:— Ты проигнорировала прямой приказ руководителя направления. Ты уехала на вызов, бросив документы.

Я останавливаюсь, вытирая мокрые руки о бумажное полотенце.

— Там был красный код, Илья, — мой голос звучит хрипло и абсолютно безжизненно: — Я спасала человека с раздробленным тазом.

— Меня не волнует, кого ты там спасала! — рявкает он, теряя свою лощеную маску: — На базе есть другие бригады! Ты подчиняешься мне. И раз ты не понимаешь субординации…ты отстранена от дежурства. Сдай ключи от укладки и иди пиши объяснительную!

Я смотрю на него и чувствую тошноту.

Мой муж.

Гениальный хирург, который когда-то клялся защищать меня, теперь готов лишить меня права спасать жизни ради своего уязвленного эго.

Я уже открываю рот, чтобы послать его к черту и бросить бейдж ему в лицо, когда Соболев делает шаг вперед.

Он просто встает между нами.

Огромный, грязный, пахнущий гарью и железом командир спасов заслоняет меня от Черкасова.

Я замираю.

Зачем ему это?

Одно дело вызовы, где от нас зависит исход и сердцебиение. Другое дело здесь встрять в конфликт с начальством.

— Она ни от чего не отстранена, — голос Макара звучит тихо, но от этого тона у меня екает сердце.

Илья переводит бешеный взгляд на Соболева.

— Не лезь не в свое дело! Это мой сотрудник!

Илья цедит сквозь зубы, но взгляд его направлен прямо на меня.

— Она член моей экстренной бригады на выезде, — чеканит Макар, нависая над Черкасовым.

В воздухе буквально летят искры от их столкновения.

— И пока смена не закрыта, она находится в моем квадрате. Попробуешь её отстранить за то, что она поехала — я напишу рапорт министру о том, что ты саботируешь спасательные операции ради своих бумажек.

Илья задыхается от возмущения.

Его скулы покрываются красными пятнами.

Он окидывает Макара ненавидящим взглядом, а затем снова переводит глаза на меня.

И в этом взгляде Ильи мелькает что-то странное — острая, колючая подозрительность, словно он увидел что-то.

— Я уничтожу твою карьеру, Соболев, — шипит Илья.

— В очередь встань, — Макар криво усмехается.

Он даже не смотрит на меня, просто бросает через плечо.

— Иди в комнату отдыха, док. Выпей кофе, твои бумажки подождут.

Соболев разворачивается и тяжело шагает в сторону душевых, оставляя Илью стоять посреди коридора с бесполезными отчетами в руках.

Я и сама непонимающе смотрю в широкую спину с яркими буквами на темной ткани. Что за акт доброй воли? Или ненависть к лощеным пиджакам выше ненависти ко мне?