Глава 9

Илья не врал, когда обещал превратить мою жизнь в ад.

Он не стал кричать или устраивать сцен у всех на виду. Он просто использовал систему.

За последние два часа я побывала в его новом, пахнущем дорогой кожей и свежей краской кабинете уже трижды.

— Форма номер сто десять заполняется синей ручкой, Полина, а не черной, — мягко, почти ласково произносит Илья, отодвигая от себя стопку моих карт вызовов за прошлые пару дней. — И здесь нет подписи старшего фельдшера. Это нарушение протокола отчетности.

Я стою перед его столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Илья, ты прекрасно знаешь, что на трассе, когда у тебя пациент с артериальным кровотечением, цвет ручки — это последнее, о чем думает врач.

— Я знаю, что порядок должен быть во всем, — он откидывается в кресле, сцепив пальцы домиком: — Ты хотела работать в «поле»? Работай. Но отчетность будет идеальной. Иди и переписывай, жду исправленные карты через двадцать минут. Иначе я оформлю выговор за служебное несоответствие, третий выговор и ты вылетаешь отсюда.

Он смотрит на меня взглядом хищника, загнавшего жертву в угол. Он ждет, что я сломаюсь, попрошу пощады. Но главное, скажу, что возвращаюсь домой.

Я молча забираю стопку карт, разворачиваюсь и выхожу из кабинета.

В коридоре меня начинает трясти. Не от страха, а от бессильной, удушающей ярости. Я иду на общую кухню базы, единственное место, где сейчас может быть пусто.

Бросаю проклятые бумажки на стол, подхожу к дешевой гудящей кофемашине и просто упираюсь лбом в прохладный пластик корпуса.

Закрываю глаза и шумно, со свистом выдыхаю сквозь сжатые зубы.

Господи, как же я устала доказывать, что я существую отдельно от него. И как он не понимает, что после всего, я больше не его жена, не его кукла, которую он пытается дергать за ниточки.

Слышу как позади раздаются тяжелые, размеренные шаги.

Я не успеваю отстраниться от кофемашины, когда на кухню заходит Соболев. Он в своих неизменных форменных штанах и черной футболке, обтягивающей широкие плечи.

Грозный командир спасов останавливается у входа, его взгляд мгновенно сканирует кухню: разбросанные по столу карты вызовов с красными пометками Ильи, мои руки, сжатые в кулаки, и мою жалкую позу.

Я кажется даже не дышу, ожидая очередной язвительной фразы. Сейчас он скажет что-то про «нежных врачей из частных клиник», которые ломаются от первой бумажки.

Но Соболев молчит.

Он просто подходит к кофемашине, оттесняя меня в сторону своим огромным плечом, берет пластиковый стаканчик и нажимает на кнопку эспрессо.

— Сломаешь аппарат — будешь сама варить кофе на всю смену в турке, — ровным, ничего не выражающим голосом бросает он, глядя, как тонкая струйка кофе льется в стакан.

Я сглатываю ком в горле, пытаясь взять себя в руки.

— И он будет гораздо вкуснее, — глухо говорю я, собирая карты со стола.

В этот момент над дверью вспыхивает красная лампа, а из динамика под потолком раздается резкий, бьющий по нервам голос диспетчера:

«Код красный. Множественное ДТП на сороковом километре трассы. Пассажирский автобус и две фуры. Бригаде МЧС номер один и реанимации — выезд немедленно!»

Я замираю с кипой бумаг в руках.

Автобус и фуры — это натуральная мясорубка.

Сердце моментально переключается в рабочий ритм, но в голове бьется приказ и угрозы с выговором.

Если я уеду, он использует это, чтобы уничтожить меня.

Соболев одним глотком выпивает обжигающий кофе, сминает стаканчик и бросает его в урну. Он поворачивается ко мне, в его глазах нет ни грамма сомнений, только стальная, пронзительная жесткость командира.

И мне кажется, что он видит мои колебания, как и эти чертовы бумажки, в которые я вцепилась.

Макар делает шаг ко мне, выхватывает из моих рук стопку отчетов и небрежно швыряет их обратно на стол.

Листы разлетаются по воздуху и столу.

— Там люди в металле зажаты, док, — чеканит он так, что холод ползет по спине: — Твои бумажки никого не спасут.

— Но приказ Черкасова... — начинаю я.

— В красной зоне приказы отдаю я, — Макар нависает надо мной, отрезая все пути к отступлению: — А я приказываю тебе сесть в машину. Живо!

Это рявканье действует лучше любой пощечины. Мысли об Илье мгновенно испаряются, выжженные авторитетом Соболева. Коротко киваю, принимая приказ, и запихивая подальше уязвимость, которую Черкасов намеренно вытаскивает из меня.