Глава 19. Макар

Сирена обрывает мысли, как удар кнута.

«ДТП. Трасса М-4. Массовое. Есть зажатые», — хрипит голос диспетчера.

Я защелкиваю карабин на боёвке, на ходу подхватывая каску.

Адреналин привычно бьет по венам, вытесняя всё: и глянцевую рожу Черкасова, и мысли о судах, и тот момент, когда я коснулся Полины.

Сейчас есть только протокол, металл и время, которое всегда работает против нас.

Выбегаю в ангар, парни уже запрыгивают в красную «тяжелую» АСА. Следом из своего отсека вылетает Полина, на ней ярко-желтая куртка, а в руках тяжелая укладка реаниматолога.

Она собранная, взгляд колючий, движения выверенные. Никакого следа той женщины, которая утром дрожала в моей машине.

Наши взгляды пересекаются на долю секунды.

Я коротко киваю, она робко отвечает тем же.

— По машинам! — рявкаю я, запрыгивая в кабину.

Трасса встречает нас месивом из искореженного металла и мокрого снега.

Фургон влетел в отбойник, а за ним, как костяшки домино, собрались еще три легковушки.

Вокруг хаос, следы от вытекшего бензина, а запах антифриза и паленой резины режет ноздри.

— Петров, гидравлику ко второй машине! Соколов, огнетушители наготове! — раздаю команды, оценивая обстановку.

Самая тяжелая ситуация в легковой «Шкоде», которую смяло между фургоном и отбойником.

Передняя часть превратилась в гармошку. Водитель без сознания, зажат рулевой колонкой и покореженной панелью.

Я подбегаю к машине, выбиваю остатки бокового стекла.

— Док! Сюда!

Полина уже рядом, проскальзывает под мою руку с грацией кошки. Она не тратит время на лишние движения, мгновенно фиксирует шею водителя воротником, проверяет пульс.

— Жив. Пульс нитевидный, тахикардия, подозреваю внутреннее кровотечение. Мне нужен доступ к грудной клетке, Макар. И быстро.

— Даю доступ, — хриплю я.

Я беру в руки гидравлические кусачки, привычные сорок килограммов чистой мощи. Инструмент гудит, вгрызаясь в искореженный металл стойки.

Искры летят во все стороны.

Я встаю так, чтобы закрыть Полину собой, принимая на спину боёвки ледяную крошку и осколки стекла.

Мы работаем в абсолютном тандеме. Мне не нужно говорить ей, чтобы она убрала руки, она будто сама чувствует ритм моей работы. Ей не нужно просить меня изменить угол, я вижу, куда ей нужен доступ, и режу металл именно там.

— Осторожно, напряжение в металле! — кричу я, когда стойка наконец поддается.

Металл со скрежетом расходится, Полина мгновенно ныряет в образовавшуюся щель.

Я вижу ее профиль, напряженную линию губ, точные движения пальцев, вводящих катетер в вену пострадавшего.

В этом аду из крови, криков и грязи она выглядит так органично, так правильно, что у меня, мать его, перехватывает дыхание.

Она не приложение к глянцевому хирургу, она наша, настоящий боец.

На деблокаду уходит долгих двенадцать минут.

Когда мы наконец вытаскиваем водителя и перекладываем на носилки, Полина вся измазана в чужой крови и мазуте, её желтая куртка потемнела от грязи. Она тяжело дышит, провожая носилки к реанимобилю, а потом оборачивается ко мне.

В ее глазах плещется дикий адреналин, тот самый, который сейчас выжигает и меня изнутри.

Мы стоим посреди трассы, окруженные мигалками и сиренами, и смотрим друг на друга.

Между нами словно больше нет стен.

— В машину, — хрипло говорю я.

Обратный путь на базу проходит как в тумане. Я загоняю АСА в ангар, глушу двигатель, парни расползаются по душевым.

Я иду в сторону умывальников, стягивая на ходу тяжелую боевку. Руки гудят от вибрации гидравлики, а в горле першит от гари.

Полина стоит у раковин в техническом коридоре. Она уже сняла куртку и сейчас, закатав рукава синей формы, яростно оттирает руки от крови и мазута жесткой щеткой.

Я подхожу сзади, звук моих шагов тонет в шуме воды. Останавливаюсь в полуметре от нее, смотрю на напряженную линию ее шеи, на влажные пряди волос, выбившиеся из хвоста.

Она поднимает голову и видит мое отражение в мутном зеркале над раковиной.

Замирает.

Вода продолжает с шумом литься в металлическую раковину, но для меня этот звук исчезает.

Я делаю шаг. Один. И пространство между нами схлопывается.

Кладу руки ей на талию, чувствуя сквозь тонкую ткань формы жар ее тела. Полина шумно втягивает воздух, но не отстраняется. Напротив, она чуть откидывает голову назад, словно сдаваясь.

Я наклоняюсь, упираясь лбом в ее висок. От нее пахнет антисептиком, потом и чем-то неуловимо сладким, чисто женским.

— Макар… — выдыхает она.

В ее голосе нет протеста, только звенящее, отчаянное напряжение.

Я должен бы сдержаться, но черт возьми. Разворачиваю ее к себе резко и жестко.

Ее бездонные глаза, в них плещется тот же голод, что сжирает меня последние недели.

Это как сигнал, я не спрашиваю разрешения, не даю ей времени на сомнения.

Мои руки ложатся на ее лицо, большие пальцы скользят по скулам, пачкая бледную кожу сажей. Я наклоняюсь и накрываю ее губы своими.

Это не нежный поцелуй из романтических фильмов. Это взрыв, будто столкновение двух людей, которые слишком долго шли по краю.

Полина отвечает мгновенно, так жадно и отчаянно. Ее руки взлетают к моим плечам, пальцы впиваются в ткань футболки.

Я прижимаю ее к краю раковины, отрезая пути к отступлению, вторгаясь глубже, требуя большего. Вкус ее губ смешивается с привкусом пепла и адреналина.

Я отрываюсь от нее на секунду, тяжело дыша. Смотрю в ее потемневшие глаза.

— Твоя квартира тебе больше не нужна, — хриплю я, глядя на ее покрасневшие, припухшие губы. — Сегодня ты едешь ко мне.

И это не вопрос.