Глава 35. Хороший мужчина

Маша

Следующее утро начинается с того, что я просыпаюсь от грохота, что доносится с первого этажа.

Подрываюсь в постели и вслушиваюсь, однако больше никаких звуков нет.

Может, послышалось?

Решаю пойти и проверить, все равно сон как рукой сняло. Перед тем как спуститься, заглядываю в спальню Лики. Шум ее не разбудил, она продолжает сладко спать, раскинув руки и ноги в стороны. Сердце затапливает безграничная нежность, и я останавливаю свой порыв подойти и обнять ее — проснется ведь, моя любимая звездочка.

Когда оказываюсь на первом этаже, сразу понимаю, куда идти: на кухню. Там явно кто-то есть.

Может, привезли продукты? Однако когда захожу внутрь, вижу там только Германа, который стоит спиной ко мне.

Он в белой футболке, что обтягивает его накачанные руки и широкую спину. Мой взгляд невольно ползет вниз, застывает на шортах. Ладно, кого я обманываю, — на пятой точке, такой же подтянутой, как и остальное тело.

Что сказать, Герман не из тех, кто в тренажерном зале не отлипает от телефона вместо тренировки.

Ладони начинает слегка покалывать, и мозг бессовестно воскрешает в памяти то, что я так любила делать раньше: подойти со спины к мужу, провести ладонями по его плечам, кайфуя от ощущений, прижаться всем телом и обнять, поглаживая подушечками пальцев его крепкий пресс и чувствуя, как низ живота наливается теплом.

Раздраженно поджимаю губы. Муж что, специально так оделся? Последнее время ходил в рубашках и джинсах или в спортивном костюме, а тут на тебе.

И вообще, что он тут делает?

В этот момент Герман разворачивается и замечает меня.

— Доброе утро, — скользит по мне взглядом, делает пару шагов в сторону и включает кофеварку.

— Ага, — бурчу в ответ и обращаю внимание на то, что не видела из-за его широкой спины.

Э-э-э… Тут и фруктовая нарезка, и бутерброды с икрой, и даже свежие аппетитные круассаны. Где он их раздобыл? Дома точно не было.

В этот момент муж хватает шумовку, подходит к плите и сноровисто достает из кастрюльки яйцо пашот, которое я нежно обожаю. Вообще весь завтрак состоит из того, что я люблю больше всего.

— Будешь есть? — интересуется Герман.

В груди начинает тянуть и становится так тоскливо, что глаза влажнеют сами собой. Именно таким завтраком муж меня баловал. Раньше. А еще к таким завтракам Гера клал маленькие записки с признаниями в любви или комплиментами. И ни разу за все эти годы не повторился.

Но почему он делает это сейчас? Для чего?!

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю и сама же слышу надрыв в голосе.

— Рано проснулся, хотел чем-то себя занять, — пожимает плечами Гера. — Что-то не так?

Я машинально вскидываю брови. Да все, блин, не так! Ну ладно бы овсянки сварил или просто пожарил яичницу, но нет, расстарался.

Осталось для полного счастья вручить мне записку с признанием в любви.

— Садись, — кивает на стул Герман.

— Я не буду есть, — всхлипываю и мчусь вон из кухни.

Я мигом взлетаю по лестнице в свою спальню, хлопая за собой дверью. Меня аж потряхивает от эмоций.

Киплю как чайник, хожу взад-вперед. Зачем, ну зачем изображать из себя заботливого мужа, когда мы оба знаем, в чем истинные причины его заботы и нашего брака в целом?

Понятно одно: чем дальше в лес, тем хуже у меня с кукушечкой.

Или у Германа.

Может, он все же и правда пытается вот так нелепо наладить отношения, как и сказал перед этой поездкой? Хотя после того как он поведал мне всю правду и угрожал крестной и Аленке, об этом не может быть и речи, и Гера не может этого не понимать.

И тут меня осеняет: что, если он рассказал свой план на эмоциях, не успев тщательно все просчитать, и потом сильно об этом пожалел? Муж ведь знает меня и, скорее всего, осознает, что я сдалась и затаилась лишь на время, пока обстоятельства против. Однако рано или поздно сообщу все деду или Дамиру, и Германа сотрут в порошок.

Вот он и пытается вернуть все как было, чтобы я его простила и не стала жаловаться. Просто действует не напролом, потому что понимает, что такая тактика не сработает, а шаг за шагом.

Вроде и от плана своего не отступается, но тут посмотрел, там что-то сказал, здесь поухаживал, плюс примерный отец, опять же. Глядишь, и вовсе в конце концов выдаст, что ему нужна только я. А «Бастион» просто приятный бонус.

Что ж, даже если так, он просчитался.

Пусть делает что хочет, это ничего не изменит.

Через несколько минут я слышу вибрацию мобильного. Беру телефон, что лежит на прикроватной тумбочке, и стону вслух. Крестная.

Я ведь так и не позвонила ей, чтобы сказать, что «передумала» разводиться. Все оттягивала и оттягивала этот неприятный разговор.

— Привет, теть Марин, — отвечаю на звонок. — Как ты?

— Здравствуй, Машенька. Я потихонечку. Сарай разгребли наконец-то, сосед помог, спасибо ему. Вот, кручусь по хозяйству. Ты мне лучше скажи, как ты? А то ни слуху ни духу, я уж забеспокоилась, не приключилось ли чего.

— Приключилось, — признаю.

— Что такое? — встревоженно интересуется крестная.

— Ты только не волнуйся, пожалуйста, — начинаю осторожненько.

— Маш, да говори уже!

— Все хорошо. — Набираю полную грудь воздуха и говорю на выдохе: — Я просто это… помирилась с Герой.

На несколько секунд в трубке воцаряется полная тишина, а затем крестная восклицает:

— Ну слава богу!

Я в полном обалдении приоткрываю рот и бухаюсь на кровать.

Совсем не этих слов я ожидала от крестной. Конечно, она ничего не знает, но причину развода я ей озвучила. Так откуда такая реакция?

— В смысле «слава богу»? — громко сглатываю, ничего не понимая.

— Я так и знала, что помиритесь. Это очень хорошо, что ты дала Гере шанс.

— Почему? — продолжаю озадаченно. — Я думала, ты расстроишься. Ты ведь говорила, что поддержишь меня в любом случае.

— Поддержать не значит согласиться, — философски изрекает тетя Марина. — Решение ты и без меня примешь, так ведь? Я со своей стороны могу только посоветовать. В прошлый раз не стала ничего говорить, ты явно не была готова слушать. А сейчас скажу. Затем и звонила на самом деле, но ты уже все и так решила. Ты все делаешь верно, Машуль. Сломать просто, а вот построить… Я в свое время сломала, а потом крепко пожалела, да только было поздно.

— Ты о чем, теть Марин?

— Я ведь разошлась с мужем из-за его измены.

— Я не знала, — охаю.

— Конечно, ты была совсем крошкой, когда это случилось. Ни к чему тебе были такие подробности. В общем, разойтись я разошлась, а любить не перестала. Вова ко мне больше года ходил, как на службу. Все вернуться хотел, доказывал, что совершил ошибку, все осознал. Так извинялся, аж за душу брало. Но я молодая была, гордая. Глупая, — вздыхает крестная. — Отказывала раз за разом. Меня тогда и мои родители уговаривали, и его. Без толку. Хоть и хотела в глубине души дать ему шанс, но боялась, все тянула, ждала не пойми чего. Так и страдали вместе, да порознь. Спустя еще пару месяцев он погиб в аварии, а я потом всю жизнь жалела. Кто его знает, что было бы, прости я своего Вову. Может, остался бы жив, может, жили бы вместе до старости в любви и согласии…

— Мне очень жаль, теть Марин, — шепчу глухо.

Бедная моя крестная… Вот почему она хоть и встречалась с мужчинами, но больше так и не вышла замуж — не переставала любить мужа.

— И мне жаль. Потому я и рада, что ты не совершишь моей ошибки. Вы ведь и ребеночка уже родили. Лике и мама, и папа нужны одинаково. Да, Герман оступился, но ты ведь говорила, что он хочет тебя вернуть, старается, говорит, что все понял. А уж в том, что любит, не сомневаюсь.

Ага, оступился. Впрочем, я понимаю, почему крестная так говорит. Я ведь сказала ей что Гера изменил, но не уточняла, сколько раз, чтобы смягчить удар, все-таки она только вышла из больницы. Пока я размышляю, говорить ли теперь, что измена была не одна, крестная продолжает:

— Тем более, Машенька, я ведь знаю, что и ты его очень любишь, души в нем не чаешь. Хоть и храбрилась, что нет. Но разве любовь, а у тебя точно любовь, прошла бы так быстро? Не верю. Это в тебе жуткая обида и боль говорили попервой. Но я много на своем веку повидала, и вот тебе мое мнение: твой Герман — хороший мужчина. Не всякой женщине везет найти такую любовь. Вон как к дочери относится, разве каждый отец такой? Нет.

Ну, насчет дочери соглашусь. А остальное — ложь. Притворство.

— Да и с тебя Герман пылинки сдувает, — смягчается голос крестной. — Я ведь видела, как он тебя оберегает, защищает. Готов свернуть горы ради тебя и Лики. Ваша любовь, Маш, не на год-другой, я же чувствую. Вы родные души. Притянулись, сложились крепко-накрепко в одно целое, как две частички одной мозаики. Если бы я не видела, как трепетно вы друг к другу относитесь, как светятся ваши глаза, когда смотрите друг на друга, я бы и слова не сказала против развода. Но в вашем случае я рада, что ты решила дать ему шанс. Пусть у вас все наладится и будет хорошо.

— Спасибо, — бормочу в трубку.

Знала бы ты, теть Марин, что это по указке Германа сожгли твой сарай и почему я к нему вернулась…

Хороший мужчина, ага, как же.

Однако слова крестной попадают в яблочко, проникают внутрь, расплываясь по венам, жгут изнутри так, что хочется разрыдаться. Навзрыд. Выплеснуть все то, что давно держу в себе.

Она права: мои чувства к Герману не испарились, не ушли. Дремлют внутри, тщательно закрытые мной в самый дальний, самый темный чулан сознания. Уступили место гневу и обиде. Но они есть. И от этого мне еще паршивее.

И именно поэтому меня так колбасит от всего, что происходит. Не зря говорят: самую страшную боль человеку может причинить лишь тот, кто дарил ему самое большое счастье.

И мне так больно потому, что с Германом я была очень счастлива. Безумно. До дрожи. Вот только мое счастье превратилась в кошмар наяву.

Я кое-как заканчиваю разговор с крестной, кладу трубку и наконец даю волю слезам.

А потом встаю и иду в ванную комнату.

Замираю перед зеркалом, рассматривая темные круги под глазами и дорожки от слез на щеках.

Поджимаю губы и, полная мрачной решимости, прищуриваюсь. Гера ответит за все, что сделал.

А моя любовь… Я выкорчую ее с корнями.