Глава 39. Верить или нет
Маша
— Давай по порядку. Что еще ты должна знать? Хороший вопрос, — мрачно говорит Герман. — То, что Бероев что-то задумал. После того, как ты сняла квартиру, он понял, что ты и не думаешь возвращаться ко мне. И явно переиграл свой план. Связался со мной и сообщил, что я все равно должен тебя вернуть, только уже другим путем.
— Шантажом? — презрительно фыркаю я.
— Да. При этом выставлю все так, будто это мой план — подобраться через тебя к Артемьеву.
— И ты радостно кинулся исполнять этот план, да?
Я не выдерживаю, вскакиваю с места и обвинительно шиплю:
— Ты сжег сарай теть Марины! Ну, — машу рукой, — не сам, разумеется.
— Маша, по плану Бероева это должен был быть не сарай. Он вообще хотел, чтобы навредили твоей крестной, а не ее имуществу. Я убедил Дамира, что в этом нет нужды и ты согласишься и так. И толкать Алену я естественно не приказывал.
В этот момент я припоминаю, как во взгляде Германа скользнуло удивление, когда я сообщила ему о том, что Алена упала из-за толчка. Выходит, оно было искренним? Только это все равно не отменяет все остальное.
— Весь ущерб крестной и Алене я обязательно возмещу, — заявляет муж.
— Надо же, какая щедрость! А нервные клетки ты им возместишь? — прищуриваюсь я.
— Нет. — Герман болезненно морщится, но не отводит взгляда, говорит с жаром: — Мне очень жаль, Маш. Правда. И что пришлось поступить так с крестной и Аленой, и что в первый вечер схватил тебя за руку, запер, угрожал отнять дочь, наговорил гадостей. Прости меня, пожалуйста! На самом деле я бы никогда так не поступил, я ведь знаю, как сильно ты любишь Лику. Я, как уже сказал раньше, давил на твои болевые точки. Прости.
Я снова сажусь в кресло и застываю, во все глаза пялясь на Германа. Он говорит это с такой тоской и болью в голосе, что меня пробирает до самого нутра. Неужели и правда жалеет?
Муж прокашливается, смотрит на меня с дикой виной во взгляде и продолжает:
— И за то, что сделал, когда ты нашла второй телефон, прости.
— Это когда ты прижал меня к стене и хотел…? — Мой голос дрожит, и я так и не заканчиваю предложение.
— Да, — печально кивает Герман. — Я бы не зашел слишком далеко, клянусь. Понял, что после того, как ты увидела те сообщения от Алены Викторовны, снова начала сомневаться. Надо было действовать. Я просто хотел тебя поцеловать, и все. И не удержался. А когда ты оцепенела, понял, что натворил. Наутро даже в глаза тебе не мог смотреть. Мне было неимоверно, безумно стыдно, что не сдержался. Прости меня, пожалуйста, если сможешь.
Муж понуро опускает голову.
Так и не дождавшись ответа от меня, с пылом объясняет:
— Маш, пойми, это настоящая пытка для меня — быть с тобой, видеть тебя, ощущать твой запах и не иметь возможности коснуться, прижать к себе, поцеловать, как раньше. Смотреть, как меняется твое поведение, когда я вхожу в комнату, как ты каменеешь. Ты рядом, но словно в другой вселенной. Каждый раз, когда это происходило, я порывался во всем тебе сознаться, но тогда не мог. Не хотел ставить тебя под угрозу. Я себе не прощу, если с тобой что-то случится.
— Тогда зачем рассказал сейчас?
— Потому что я боюсь за тебя, а меня может не оказаться рядом, чтобы защитить, — полным беспокойства голосом говорит муж.
Всего несколько слов, но сказаны они таким тоном, что внутри мерзкой кляксой тут же расплывается тревога, сковывает внутренности и мешает свободно дышать.
— Ты о чем? — Мой голос звучит неожиданно хрипло.
— О том, что у Бероева есть какой-то план, связанный с тобой, но я пока не смог точно выяснить, какой именно. Я ведь не идиот, — разводит руками Герман. — Когда Бероев сообщил, что я должен вернуть тебя шантажом и сказать, что это все мой план, сразу понял, что он планирует меня убрать. При этом ему даже не придется марать руки. Он уберет меня с твоей помощью.
— В смысле с моей? — округляю глаза я.
— Ты ведь все расскажешь деду, это вопрос времени. Я понимаю это не хуже тебя. Сразу понял. И мы оба осознаём, что со мной может сделать Артемьев, — изгибает губы в печальной усмешке Герман.
— Ну не убьет же он тебя! — всплескиваю руками.
— Ты зря так думаешь. Может устроить несчастный случай, например. Потом, подозреваю, Бероев начнет тебя утешать и… возьмет в оборот, — Герман скрипит зубами от злости. — Это как вариант. Но он точно хочет тобой воспользоваться. В самом начале он говорил, что не может жениться на тебе сам. У меня есть предположение, что это изменилось, поэтому Дамир и переиграл свой план. Избавится от меня, и ему откроется дорога к тебе.
— Не проще ли тогда ему было позволить нам развестись и начать за мной ухаживать? — недоумеваю я.
— Может, и проще. Но я ведь уже знаю правду, а ему не нужны лишние свидетели. Пойми, это сейчас я не смог связаться с твоим дедом, потому что просто не успел. Будь у меня больше времени, я бы нашел способ.
Герман качает головой.
Я стараюсь переварить все то, что рассказал муж. Но оно никак не желает перевариваться, стоит в горле громадным комком, и все тут. Одна моя половина твердит, что такое в здравом уме придумать нельзя, другая — что Герман просто себя выгораживает.
В итоге я так и не прихожу к общему знаменателю, склоняю голову набок и вкрадчиво повторяю вопрос, на который муж так и не ответил:
— Ты можешь это все доказать? Доказать, что за всем этим стоишь не ты, а Бероев?
— Нет, — сознается Герман. — Бероев умен и обезопасил себя со всех сторон. Когда он явился в первый раз, то застал меня врасплох, и я не успел включить диктофон на телефоне. Потом мы и вовсе встречались в назначенных им местах, где действовали глушилки, плюс меня тщательно обыскивали, чтобы не пронес на себе какой-то микрофон или еще что. В общем, пока все, что у меня есть, это несколько фото, как я выхожу из ресторана, где мы говорили в первый раз, и через несколько минут выходит он.
Мои брови ползут вверх, да так там и остаются.
— И все? Сам понимаешь, эти фотографии вообще ничегошеньки не доказывают! На что ты рассчитывал? — прокашливаюсь я.
— Что ты мне поверишь, — откровенно заявляет муж.
Я издаю нервный смешок, и Герман решительно говорит:
— Мы ведь с тобой столько прожили, Маш. Я думал, у нас есть доверие. Пусть оно сильно пошатнулось за последнее время, и в этом виноват я сам, знаю. Но все, что я рассказал, слишком серьезно. Я думал, за годы брака ты поняла, что я очень тебя люблю и все, что между нами — по-настоящему. Что я не притворялся все это время. Разве можно так притворяться? Я считал, ты веришь, что я не настолько плохой человек, чтобы не то что творить такое, а вообще придумать весь этот план с подстроенной свадьбой. Мне не нужны деньги Артемьева. У меня самого их столько, что хватит и нам, и нашим детям. Я зарабатываю для тебя и Лики, а не через вас, понимаешь? Мне бы такое и в голову не пришло. К тому же мне интересно вести бизнес самому, мне не нужен костыль в виде «Бастиона». Я думал, ты знаешь меня, мои ценности. И у нас они совпадают.
Герман смотрит на меня так, что сердце екает.
Доверие… Да, было бы куда проще, если бы я могла доверять мужу, как прежде. Но я не могу. Вдруг ошибусь?
Все началось с его измен. Да, с одной стороны все доказательства — это только его голосовое сообщение. Которое он и правда мог отправить нарочно. А что, если нет?
«Разве можно так притворяться?» — звенят в голове его слова.
Сердце тут же кричит: «Нет, нельзя, он не притворяется! Ты же видела, каким тоном он говорил, как смотрел!» Вот только разум не спешит вставать на эту же сторону. В итоге мысли и чувства устраивают настоящую бойню внутри меня, да такую, что голова начинает гудеть и кажется, вот-вот взорвется.
Видимо, я слишком долго молчу, потому что муж машет ладонью, привлекая к себе мое внимание, и спрашивает:
— Ты мне веришь?
— Я… — глухо шепчу, — я не знаю, Гера. Ты слишком многого от меня хочешь. Дай мне время!
— Время — это как раз то, чего у нас нет, — мрачнеет муж. — Бероев сообщил, что встреча с твоим дедом состоится уже через три дня. Место и время я пока не знаю.
— Вот как? — цепляюсь я за его фразу. — Как же он сообщил? По телефону, раз ты тут? Почему тогда ты не записал этот разговор?
— Он сообщил не по телефону, Маша. Один из наших охранников работает на него. Он и передал информацию. Тот, который застал нас вместе, когда я играл с Ликой в песочнице.
— Что? — вскидываю брови.
Может, именно поэтому Герман тогда резко передумал, не стал рассказывать о том, почему Дамир точит на него зуб? Потому что появился охранник, который мог все подслушать?
— Я узнал это сразу, как только приехали. Бероев решил не оставлять нас без присмотра, — усмехается Герман. — Наверное, переживает, как бы я чего не выкинул. К тому же я уверен, просто охраной Бероев не ограничился. В доме есть прослушка.
— Какая такая прослушка? — обалдеваю я. — Тогда почему ты сейчас так свободно говоришь со мной обо всем этом?
— Потому что когда мы встречались с моими родителями, отец передал мне глушилку, и сейчас она работает. И такое позднее время я выбрал специально. Прости, что разбудил, но если Дамир заметит отсутствие сигнала ночью, скорее всего, просто решит, что дело в помехах или еще чем. Я не мог так рисковать и глушить сигнал днем. Как только ты ляжешь, а я вернусь к себе, отключу глушилку. Ты понимаешь, что это значит?
— Не понимаю, — мотаю головой.
— Ты должна вести себя как обычно, пока мы тут. Как будто я ничего тебе не рассказывал. Бероев не должен догадаться, что ты обо всем знаешь, это опасно, — вглядывается в меня муж. — Я не шучу, Маш. Скажи, что ты поняла.
— Я поняла, — киваю, громко сглатывая.
— Что насчет Артемьева… Я не стану просить тебя ничего не говорить деду. Наоборот. Пора покончить со всем этим.
— И ты, конечно, хочешь, чтобы я рассказала ему, что это все план Дамира, а не твой? — скрещиваю руки на груди я.
— Хочу, — без обиняков говорит муж. — Потому что это правда. Вопрос, кому ты веришь: мне или Бероеву.