Глава 40. Неспокойная ночь
Маша
Прошел уже как минимум час с тех пор, как Герман ушел к себе, а у меня в ушах до сих пор звенят его слова: «Кому ты веришь?».
Сна ни в одном глазу, и я с тоской кошусь на окно. Скоро начнет светлеть, а я так и не приняла никакого решения.
Да и как, ну как все осознать и уложить в голове за считанные часы?
Я уже и так крутила в голове все, что рассказал муж, и эдак, а толку пшик.
Мысли беспрестанно мечутся внутри разрозненным роем, раздирая меня на части, и я ворочаюсь с боку на бок в тщетных попытках хоть немного поспать. В итоге тяжело вздыхаю, признавая: уснуть не выйдет.
Опять представляю перед собой чашу весов, куда складываю все за и против.
С одной стороны, я ведь много раз корила себя за то, что не замечала очевидного: Герман мне изменяет. Искала и не находила ни единого признака его измен. Мы были счастливы. И он, и я. Я чувствовала себя любимой. У нас все было как прежде и в общении, и в постели. Мы проводили время вместе, отдыхали, обсуждали планы и мечты.
Не было никаких резких перемен в его внешности и поведении. Да и не резких не было. Посторонних запахов женских духов, неожиданных задержек на работе. Помады на рубашках и так далее. Может, я потому ничего и не замечала, что нечего было замечать?
С другой стороны, мужчина при желании может скрыть любую интрижку. Сделает так, что его женщина продолжит думать — она единственная для него.
Может, Герман так и сделал?
Он ведь сам сказал, что у него есть возможности мне изменять. И желающие. Тем более даже далеко ходить не надо, все можно устроить прямо в офисе. Во время обеденного перерыва. То есть вместо.
Я невесело хмыкаю. Впрочем, тут нечему удивляться. Мой муж красивый и успешный мужчина, вокруг таких всегда вьются желающие отхватить кусочек его успеха и привилегий. Другое дело, надо ли это ему самому. Еще пару месяцев назад я была уверена, что нет. Да и он так сказал. Но правда ли это?
«Я давил на твои болевые точки» — приходят на ум очередные слова Германа. Ведь муж реально делал то, что я больше всего не приемлю в людях и в отношениях. И о чем ему говорила.
Но еще я знаю, что у Германа очень цепкий ум. Он разбирается во многих вещах, быстро соображает, обладает способностью анализировать огромные объемы информации в кратчайшие сроки. Так что он вполне мог состряпать всю эту схему, чтобы перевести стрелки на Дамира.
Дамир. Мысли переключаются на него. С ним тоже все непросто. Что я знаю о нем? Считай, ничего.
Да, он внимателен, учтив и вежлив. Успешен и богат, как и Герман. Опять же, согласился помочь, ничего не попросив взамен. Если раньше я с готовностью ухватилась за Дамира как за возможность развестись, упавшую с небес, теперь его участливость и правда кажется мне подозрительной.
Тем более он работает на «Бастион», общается с моим дедом. Его прямая связь с этой корпорацией может быть явным звоночком. Что, если Дамир действительно захотел большего и побыстрее? Надоело ему карабкаться наверх самостоятельно.
Я вспоминаю, как во время ужинов муж частенько делился своими планами по работе. Разумеется, я понимала далеко не все из того, что он говорил, но ключевая мысль всегда была одна — Герману интересно достигать всего самому.
Хотя при этом он ведь подставил Алениного Артура, натравил на него проверки, чтобы выхватить из-под носа лакомый участок земли. То есть готов юлить и идти в обход правил, чтобы получить желаемое.
Значит ли это, что юлит и сейчас? Герман знал, что Дамир работает на деда. Понимал, что это знаю или могу узнать и я. Тем проще ему было повесить все на Бероева.
Ну а что, ведь как раскрывают преступления? Ищут того, кто мог это сделать и у кого был мотив. А раз Дамир уже работает на «Бастион», значит, может быть причастен. И возможности есть, и средства. Вот только какой мотив? Еще больше денег богу денег? Или власть?
Ох, наверняка у Дамира сейчас горят щеки от того, что я о нем думаю. Что, если он не виноват?
Тогда виноват муж. Вот только сердце в ответ на эту мысль ноет в груди, неприятно покалывая.
В итоге, так и не придя ни к какому знаменателю, я дожидаюсь звонка будильника и топаю в ванную как сомнамбула. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Лицо бледное, правый глаз красный оттого, что полопались капилляры.
Еще и с Германом больше не поговорить. «В доме может быть прослушка», — вспыхивают в памяти его слова.
Может, позвать его на улицу и поговорить там? Хотя там нас может подслушать охранник…
А мне очень хочется с ним поговорить. Глядя ему прямо в глаза, спросить: если это все правда, как, ну как ему пришло в голову провести меня через все это? Он ведь понимал, какую боль причинит мне своими поступками и словами. Не мог не понимать. Знал, как я отношусь к изменам. Как дорожу дочерью. Видел, как я страдаю, как мне больно. И молчал. Да что там, подливал маслица в огонь. Как ему жилось-то при этом? Как спалось?
В итоге я так и остаюсь наедине со своим мыслями на весь день.
Отвлекает только Лика, но и та замечает, что я не включаюсь в ее игры, как обычно, и нетерпеливо дергает за рукав, указывая на игрушки.
Герман ходит по дому хмурой тучей. Наше общение не ладилось и до того, а сейчас и вовсе — мы перебрасываемся лишь короткими фразами, да и те по поводу дочери.
Грядущая встреча с дедом, которая, по словам мужа, состоится буквально через пару дней, не снижает тревоги, напротив, увеличивает ее до необъятных размеров. Как это будет? Где и когда?
Наверное, узнаю, только когда вернемся домой.
— Гера, — спрашиваю за обедом. — Когда мы летим обратно?
— Завтра, — коротко бросает он, и его ответ заставляет сердце биться сильнее.
Но не только его ответ. Он сам. Потому что то и дело многозначительно на меня посматривает, и в его взгляде четко угадывается прямой вопрос: «Что ты решила?»
С каждым часом эти его взгляды бесят меня все больше. Такой простой, блин. На тебе, дорогая Маша, три тележки с горкой полного звездеца, принимай решение. И, как водится, желательно вчера.
Как будто это так легко. И то, что моя любовь к мужу жива, лишь все усложняет. Может, именно мои чувства к нему мешают мыслить здраво и все верно оценить? Или наоборот, подталкивают к верному решению.
Как понять?
Мне бы какой-нибудь знак…