Глава 42. Подвеска

Маша

— Бероев тоже будет тут? — шепчу мужу, озираясь по сторонам.

— Понятия не имею, — отзывается Герман, изгибает губы в мрачной усмешке: — Скоро узнаем.

Он так же, как и я, скользит взглядом по помещению.

Несмотря на то, что мы приехали вовремя, людей внутри уже немало. Однако среди них я не замечаю ни Дамира, ни своего деда. Вообще ни одного знакомого лица.

Впрочем, неудивительно: мы с Германом нечастые посетители мероприятий такого рода. У мужа другие интересы, да и я не ярый поклонник картин и фотографий.

Зато девушки и женщины тут нарядились кто во что горазд, и я опускаю взгляд на собственное белое приталенное платье в пол. М-да, я явно поскромничала по сравнению с ними.

Тут же подмечаю, как одна из девушек с тонким бокалом на длинной ножке в руках стреляет заинтересованным взглядом в крепкого шатена средних лет, приосанивается. Ну понятно, она тут на охоте.

Хотя то же самое можно сказать и о нас с Германом. И рыбка у нас, пожалуй, самая крупная из всех, кто сегодня посетит эту выставку.

Мы с мужем отказываемся от игристого, которое нам предлагает услужливый официант, и ходим от фотографии к фотографии. Когда оказываемся в самом дальнем углу, Герман озабоченно склоняется ко мне, всматривается в мое лицо.

— Маш, ты в порядке? У тебя щеки горят.

Ну еще бы! Чем дольше мы тут находимся, тем сильнее я волнуюсь. Слишком многое зависит от того, что будет дальше.

— Держусь, — морщусь.

Герман дожидается, пока пожилая пара, что стоит рядом, отойдет, и мы остаемся наедине. Понижает тон:

— Теперь у меня есть видео.

— Какое видео?

— Видео того, как человек передает мне конверт с сообщением от Бероева.

— О том, что встреча сегодня?

— Да. Он подошел ко мне у машины, и видеорегистратор работал.

— Гер, и что это доказывает? — хмыкаю скептически. — Тебе могли передать кто угодно и что угодно. И в конверте могло быть что угодно.

— Ты не понимаешь, у меня есть лицо этого человека, и я его найду. Возможно, он выведет на Бероева. Ну, и конверт отдам, пусть снимут отпечатки.

— А если ничего не получится и этот человек никуда не приведет? Может, с ним тоже связывались через третьих лиц. И отпечатков не будет, по крайней мере, точно не Дамира. Что тогда?

Муж сжимает челюсти и сводит брови к переносице, заявляет решительно:

— Значит, я найду другой способ все доказать, если ты мне все еще не веришь.

Я на секунду отвожу взгляд и вместо ответа интересуюсь:

— На поиск нужно время, как я понимаю?

— Нужно, — поджимает губы Герман.

Он пристально на меня смотрит, будто старается уловить мой настрой. Понимает, что меня раздирают сомнения. Однако в тот же миг переводит взгляд за мое плечо, в сторону входа, и сужает веки.

— Бероев пожаловал, — кривит губы и добавляет: — Не верь ему, Маш, что бы он ни говорил, какую бы помощь ни предлагал. Иди сразу к деду.

— Угу, — бурчу в ответ.

И пока еще есть возможность, задаю наболевший вопрос:

— Как ты мог провести меня через все это, Гер? — как ни стараюсь, голос срывается. — Ты же видел, каково мне. Как ты мог все это время спокойно спать и жить, а?

Брови мужа приподнимаются в изумлении. Он качает головой, и его голос пропитан болью:

— Кто тебе сказал, что я спокойно спал и жил? Это не так. Ты мне снишься почти каждую ночь, Маш. Плачешь, коришь. И твой плач разрывает мне душу, — Герман прикрывает веки, морщится.

— Зачем тогда?..

— Я защищал нас. Нужно было избавиться от Дамира, и быстро. Я слишком хорошо его знаю, он бы не остановился, пользовался бы мной и тобой дальше. Но сейчас я больше всего жалею именно о том, что… Смотри, как удачно фотограф поймал эмоции, правда?

Муж так резко меняет тему, что я как-то сразу понимаю: мы уже не одни.

Пялюсь на одну из фотографий, киваю.

— Да-да, я тоже это подметила. Очень талантливо!

Чувствую себя максимально глупо, как будто выдаю реакцию по бумажке.

— Мария, Герман, добрый вечер. Вот так встреча, — раздается голос за моей спиной. — Не ожидал вас увидеть. Вы уже вернулись из поездки?

Бероев. Я оборачиваюсь, надеваю на лицо дежурную улыбку, изображаю удивление.

— Здравствуй, Дамир. Вернулись.

Сканирую его взглядом, однако не замечаю ничего примечательного: расслабленная поза, легкая улыбка на лице и ни грамма нервозности. Наоборот, он выглядит весьма довольным, лишь немного удивленным при виде нас. Искреннее это удивление или притворное, как у меня?

Бероев протягивает ладонь Герману, и они обмениваются рукопожатием. Тогда я все-таки успеваю увидеть, как на долю секунды по лицу Дамира скользит неприязнь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но, опять же, она может быть связана с той давней историей с его сестрой, так?

— Маша, мой сотрудник говорит, что доволен твоей работой, так что, если ты не против, продолжим сотрудничество?

— Хорошо, — киваю.

— Что ж, не буду вам мешать наслаждаться выставкой, — склоняет голову набок Бероев и отходит.

Муж провожает его взглядом и так сжимает челюсти, что я слышу скрип его зубов.

— Пойдем, — тяну его за рукав. — Нужно найти ту самую фотографию, пока не приехал мой дед.

Герман кивает, и мы исследуем все стенды, пока наконец не находим то, что нужно, и я застываю как вкопанная.

На одной из фотографий — моя мать. Юная, красивая, с развевающимися волосами и яркой улыбкой, окруженная зеленой листвой. Она смотрит не прямо, а куда-то вдаль, подставляя лицо солнцу.

Я будто наяву чувствую, как легкий ветерок играет ее волосами, впитываю ее улыбку и эмоции с теплой грустью. На этой фотографии маме от силы лет восемнадцать, и она выглядит такой счастливой… Может, дело во влюбленности? На тот момент она уже встречалась с папой, только дед наверняка еще этого не знал.

Снимок подписан: «Счастье».

Что ж, фотограф прав. Вот только мой дед вскоре взял и разрушил это счастье, заставил маму и папу скитаться в поисках нового дома, начинать новую жизнь с чистого листа, постоянно опасаться, что их найдут и разлучат… Даже представить не могу, через что им пришлось пройти. Как вообще родной отец мог поступить так с собственной дочерью?

А еще эта фотография и есть тот самый способ знакомства с дедом. Когда он подойдет к этому стенду, я должна буду тоже подойти, изумиться, что здесь делает фотография моей матери. Так, чтобы дед услышал и обратил на меня внимание. Ну, и дальше по ситуации.

— Пойдем пока дальше? — спрашивает муж.

— Нет, — качаю головой, — хочу еще на нее посмотреть.

— Хорошо, — с пониманием отзывается Герман, и я снова разглядываю фотографию мамы.

В этот раз замечаю то, чего не увидела сразу.

Склоняюсь ближе к снимку, одновременно провожу пальцами по висящей на моей шее золотой подвеске. На передней стороне золотое солнце, а сзади гравировка. И это украшение красуется на шее мамы на снимке.

Мама берегла эту подвеску как зеницу ока. Не продала даже в самые тяжелые времена, а после маминой смерти я ношу ее, практически не снимая, и очень ею дорожу.

— Гер, смотри, — говорю возбужденно, кивая на снимок и приподнимая украшение на своей шее, — это та самая подвеска! Помнишь, я рассказывала, это папа подарил ее маме, а сзади выгравировал знак бесконечности, как символ своей безграничной любви. Мама часто об этом рассказывала, когда я была маленькая.

— Мама? — раздается позади глухой бас, и я вздрагиваю.

Медленно-медленно оборачиваюсь, и сердце сначала ухает в пятки, а затем возвращается обратно, ускоряясь до немыслимых значений. Надо мной возвышается Федор Артемьев, мой дед собственной персоной. И ни я, ни Герман не заметили его появления.

Артемьев смотрит на меня так хмуро и с таким подозрением, что я невольно вжимаю голову в плечи.

В жизни дед выглядит гораздо внушительнее, чем на фото. Одет с иголочки, на руке поблескивают часы стоимостью с приличную квартиру. Довершают образ широкий размах плеч, поза хозяина жизни и циничный взгляд серо-голубых глаз, таких же, как у мамы.

Стоящие по обе стороны от него охранники в черных костюмах смотрят на меня так же сурово, как и их работодатель, наводя еще больше жути. И хоть я еще в такси отрепетировала про себя, что буду говорить и как буду реагировать на его возможные вопросы, но это все в мгновение ока с громким хлопком испаряется из головы. Я тушуюсь:

— Д-да. В-вот, — снова приподнимаю украшение на своей шее, старательно беру себя в руки и продолжаю уже немного увереннее: — Это фотография моей мамы, и на ней эта подвеска.

— Почему вы думаете, что это ваша мама? — косится на снимок за моей спиной дед.

— Вы бы не узнали собственную мать на фото? — удивляюсь искренне. — Это точно моя мама в юности.

— Вот как? Прошу прощения, я не с того начал. Я Федор Григорьевич Артемьев, владелец и основатель холдинга «Бастион». А вы?

— Я Мария, а это мой муж, Герман Арбатов, — представляю нас в ответ, и Герман пожимает руку Артемьева.

— Мария, и как звали ваших родителей? — сужает веки дед.

— Нина и Игорь, а что?

Точнее, под этими именами их всю жизнь знала я. А Артемьев — как Анну и Артема.

— Хм. Я хочу посмотреть на вашу подвеску поближе. — Дед кивает на мою шею.

— Зачем? — спрашиваю настороженно и делаю шажочек назад.

Замечаю, как на нас начинают коситься стоящие рядом люди, бросают заинтересованные взгляды и прислушиваются.

Кажется, это не ускользает и от Артемьева.

— Продолжим беседу в более тихом месте, — басит дед, поглядывая по очереди то на меня, то на Германа, затем едва заметно кивает одному из стоящих рядом с собой людей, и тот куда-то уходит.

Вот так вот. Дед не просит, а ставит перед фактом, словно даже не сомневается, что я соглашусь. И подвеску ведь тоже не попросил, просто сказал: «хочу посмотреть».

— Беседу о чем? — уточняю.

— Не здесь, — жестко обрубает меня дед. — Разговор не для посторонних.

Интересно, он так же общался с моей мамой? Таким же приказным, не терпящим возражений тоном? Если так, тогда ни разу не удивительно, что она захотела от него сбежать. Лично во мне он пока не вызывает положительных чувств. Скорее, опасение.

И это ему я должна все рассказать? Ох… Что-то я теперь совсем не уверена, что он согласится выслушать. Как бы не отправил в дальнее пешее путешествие.

Буквально через пару минут человек Артемьева возвращается, подходит и что-то тихо ему сообщает. Дед кивает куда-то в сторону, говорит:

— Пойдемте.

И двигается вперед вместе с охраной. Снова даже не спросил, а хочу ли я, и от его ледяного тона аж мороз по коже. Делать нечего, плетусь за ним, а Герман — за мной.

Честно говоря, не знай я правды, успела бы изрядно перетрусить, гадая, что именно нужно от меня такому человеку и куда мы вообще идем. Впрочем, меня и так пробивает нервная дрожь.

В итоге человек Артемьева ведет нас из галереи в какой-то длинный коридор, а затем — в небольшой пустой кабинет, видимо, одного из сотрудников.

Тут так мало места, что мы впятером заполняем собой все свободное пространство. Охранники деда застывают у двери, сложив руки перед собой.

Когда за нами закрывается дверь, дед разворачивается.

— Я хочу кое-что проверить, Мария. Это недолго. Позволите взглянуть на вашу подвеску? Я верну, честное слово, — делано улыбается Артемьев, но глаза у него при этом холодные, а взгляд цепкий и колючий.

Надо же, какая метаморфоза. «Позволите взглянуть?», а не «дайте».

— Ладно. — Я расстегиваю цепочку и протягиваю ее деду.

Тот осторожно проводит пальцем по солнцу, затем переворачивает подвеску, и его лицо вытягивается, когда он видит знак бесконечности. Его взгляд затуманивается, и он явно погружается в воспоминания.

— Откуда, говорите, это украшение? — прокашливается дед спустя полминуты.

— Папа подарил маме. А знак бесконечности — это…

— Символ безграничной любви, — продолжает за меня дед. Интересно, это он повторил то, что услышал от меня в галерее, или вспомнил сам?

Он умолкает, снова проводит пальцами по подвеске.

— Мария, — хмыкает, — так вы утверждаете, что на снимке в зале ваша мама?

— Ну да. Правда, понятия не имею, откуда тут ее фотография.

— Савченко Антон, фотограф, чьи работы выставлены в этой галерее, — поясняет дед, ввинчивает в меня изучающий взгляд, — мой старинный друг. Именно он сделал этот снимок много лет назад.

— А где именно?

— В Москве.

— Вы уверены? Мама говорила, что никогда не бывала в столице, — приподнимаю бровь я. — Хотя на снимке точно она. И подвеска, опять же…

— У вас есть ее фотографии? И вашего отца? — спрашивает дед, возвращая мне подвеску.

— Конечно, — киваю, достаю телефон и открываю облачное хранилище, где давно лежат все отсканированные фотографии. — Правда, снимки отца совсем старые, он умер, когда я была совсем маленькой.

Я нахожу нужную папку и протягиваю сотовый деду. Тот берет его и прямо-таки зависает, водя пальцами по экрану.

Его черствое лицо меняется, и наконец-то я вижу не сухую надменность, а чувства, которые сменяют друг друга по мере того, как он смотрит фотографию за фотографией.

Артемьев одними губами, едва слышно шепчет: «Аня…», но я слышу. И столько всего в этих трех буквах и взгляде… Тут и яркое удивление, и злость, и тоска, и даже кривая улыбка.

Я и Герман так и стоим в полной тишине, и я неловко переминаюсь с ноги на ногу, дожидаясь, пока дед закончит листать фото.

Мне кажется, проходит целая вечность, но в конце концов он поднимает на меня взгляд.

— Я хочу поговорить с вашей матерью, — требует Артемьев. — Где она?

— Это невозможно, — качаю головой. — Она умерла.

Уголки губ деда опускаются, а он сам едва заметно дергается. Спрашивает глухо:

— Давно?

— Несколько лет назад.

— Несколько лет… — выдыхает дед, морщится и прикрывает веки. Снова прокашливается. — Мария, я знаю человека, которому принадлежит… принадлежала ваша подвеска. Моей дочери, Анне Артемьевой.

— Вы на что намекаете? Что я ее украла, что ли?

— Нет. У меня есть причины думать, что ваша мама и моя дочь, Анна Артемьева, — один и тот же человек. А я — ваш дедушка.

— Это как это? — делано удивляюсь я. — Наверное, вы что-то путаете. Мою маму зовут Нина, она с папой всю жизнь прожила в деревне и никогда не бывала за пределами нашего края.

— И кто ее родители? И родители вашего отца?

— Они росли в детдоме, — озвучиваю то, что говорила мне мама.

— В детдоме, значит? — горько усмехается дед. — Ну, ваш отец и правда рос в детдоме, а вот моя дочь, Анна Артемьева, сбежала из дома много лет назад со своим, — кривится дед, — молодым человеком. Вашим отцом. Я узнал их на ваших фотографиях. Это совершенно точно они. Просто сменили имена и фамилии.

— Сбежала? Почему? — сыплю вопросами и наконец-то задаю тот, который волнует меня с тех пор, как я узнала правду: — И вы не искали свою дочь? Вы не выглядите как человек, который не может себе позволить поиски.

— Искал, разумеется.

Дед отводит взгляд, а я выпадаю в осадок. Это еще что значит? Неужели врет и не искал родную дочь? Ведь с его-то возможностями точно нашел бы.

— Мария, это долгая история, а это, — обводит рукой кабинет Артемьев, — совсем не место для дальнейшего разговора. Нам точно есть что обсудить. Я расскажу, что знаю, то же самое сделаете вы. Сегодня у меня дома небольшой прием, и я приглашаю вас и вашего мужа быть моими гостями. Это совсем ненадолго. Когда все разойдутся, пообщаемся. А завтра сделаем тест ДНК.

Ну разумеется. Я и не сомневалась. Что называется, доверяй, но проверяй. Впрочем, я-то точно знаю, что этот тест докажет наше родство.

— Может, мы лучше приедем к вам завтра? Или уже после теста? — тяну с сомнением.

Заодно у меня будет время еще раз поговорить с Германом перед тем, как все рассказывать деду.

— Не будем откладывать, — припечатывает Артемьев. — Поедете со мной.

— Я на машине, — приподнимает бровь Герман.

— Ее подгонят к моему дому. Прошу, — кивает дед на выход.

Один из охранников открывает дверь, и мы выходим в коридор. Пока иду вперед на ватных ногах, стук сердца отдается в ушах гулким шумом.

Значит, так тому и быть. Все решится сегодня.