Глава 49. Пока бьется сердце

Маша

Как только я прихожу в себя, сразу чувствую гул в голове. Ощущение, словно на нее надели кастрюлю и сверху бахнули поленом. Еще и во рту такая Сахара, что язык прилип к небу. С трудом размыкаю губы, облизывая их языком. Впрочем, они настолько сухие, что это нисколько не помогает.

Последнее, что помню, — как передо мной стоит Герман, а у меня подгибаются ноги. Поэтому первым делом пытаюсь ими пошевелить. Так, вроде слушаются. Левая рука тоже. А вот правая затекла. Пытаюсь ее поднять, но почему-то ничего не выходит.

Где я?

Веки дрожат и слипаются, но в итоге я открываю глаза и обвожу взглядом пространство. Сразу соображаю, что это просторная больничная палата, а я лежу на больничной койке. Слева от меня стоит капельница, в руке катетер, через который поступает какая-то жидкость.

Поворачиваю голову направо. Мои губы невольно трогает легкая улыбка, а в груди расплывается тепло. Гера тут. С ним все хорошо.

Теперь понятно, почему затекла рука — на ней лежит муж. Он вплотную придвинул стул к кровати, сжимает мою ладонь своей и спит, прислонившись лбом к моему предплечью. Интересно, и давно он в такой позе? Сразу видно, жутко неудобная.

А еще позади него на небольшом столике стоят четыре пустых стаканчика из-под кофе. Видимо, муж пил их, чтобы не уснуть, но все-таки отрубился.

— Гера, — шепчу тихонько.

Поначалу он не слышит, и тогда я повторяю чуть громче:

— Гера!

Муж резко поднимает голову и протирает глаза, затем фокусирует взгляд на мне. Когда осознает, что я пришла в себя, вскакивает со стула и наклоняется ко мне.

— Очнулась… Наконец-то… — Он нежно, едва касаясь, проводит большим пальцем по моей щеке, затем по лбу, убирает с него волосы.

— Наконец-то? — удивляюсь хрипло.

Герман смотрит на наручные часы и говорит:

— Ты спала больше суток.

— Ого, — охаю и тут же вглядываюсь в усталое, заросшее щетиной лицо мужа, в темные круги под его глазами и большой синяк на левой скуле. — Ты что, все это время был тут?

— Да, — кивает муж. — Врачи сказали, позвонят, когда ты очнешься, но я отказался уходить. Ждал, когда очнешься.

Боже, даже представить не могу, через что он прошел, пока вез меня в больницу, не зная, что со мной, пока ждал вердикта врачей, пока сидел у моей кровати…

Но если он был тут, то где дочка?

— Лика в порядке? — спрашиваю и морщусь: занемевшую руку начинает отпускать, покалывает колючими иголками.

— Не волнуйся, она с бабушкой и дедушкой, с ней все хорошо, — успокаивает меня муж. — Лучше скажи, как ты себя чувствуешь?

— Голова еще болит, а так нормально. Пить хочу.

Герман поднимает верхнюю часть моей кровати с помощью пульта, затем подходит к тумбочке, где стоит полный графин и пустой стакан. Наливает в него воды.

— Откуда у тебя шишка на голове, Маш? — спрашивает, протягивая мне стакан.

— Ну… Я хотела убежать от Дамира, а он ударил меня по голове, и я отключилась. Так что даже не видела, куда он меня везет, — объясняю и пью.

Рассказываю, как очнулась, связанная по рукам и ногам, о чем говорила с Дамиром.

Вижу, как на скулах мужа во время моего рассказа начинают ходить желваки. Отдаю ему пустой стакан, который он сжимает с такой силой, как будто это и не стакан вовсе, а шея Дамира.

— Что со мной было? Я пила из бутылки, которую мне дал Бероев. Он что-то туда подмешал? — сыплю вопросами. — А еще он хотел вколоть мне какой-то препарат, но не успел.

Герман садится обратно на стул, говорит:

— Перед тем как ты упала в обморок, успела прошептать: «Вода». В общем, ту бутылку нашли. Там была убойная доза транквилизатора. И другие лекарства нашли. Мне уже потом объяснили врачи, что было бы, смешай он это все вместе.

— Я бы умерла, — произношу за мужа. — Как?

— У тебя бы остановилось сердце, — через силу говорит Герман, сжимая челюсти. — Что, если бы я не успел?

Я тяну к нему руку, и муж бережно берет ее в свои ладони, прижимает к своей щеке и целует.

— Все хорошо, — шепчу. — Ты успел.

Мы молчим какое-то время, затем я интересуюсь:

— Вы отыскали помощника Дамира?

И тут же мысленно хлопаю себя ладонью по лбу. Джип Дамира затонирован, так что муж не видел, что я в машине не одна. И сбежал Игорь в тот момент, когда Герману было совсем не до него. Может, и не знает, что Бероев действовал не один?

Но нет, муж заявляет:

— Отыскали. Я успел заметить его за рулем, когда он проезжал мимо. Сразу понял, что это не случайность, и запомнил номер его машины. Попросил пробить и узнал, что он работает на Дамира. В общем, Сапронова взяли уже через час у него же дома, когда он собирал чемоданы, чтобы свалить из страны. Вместо этого отправится в тюрьму. Его допросили, и он рассказал все, что знает. В том числе как Бероеву удалось так быстро достать необходимые препараты.

— И как?

— Они уже были у него, и… — Герман медлит, — изначально предназначались мне. Я-то считал, Дамир хочет убрать меня руками твоего деда, но нет. Похоже, он планировал подстраховаться и все сделать сам. Может, побоялся, что Артемьев все-таки докопается до истины. В общем, он хотел вызвать меня на встречу после твоего разговора с Федором Григорьевичем и использовать эти препараты, выставив все так, будто я сделал это сам. Покончил с собой.

Я охаю, прикрывая рот ладонью.

— Он потом переиграл свой план, — шепчу дрожащим голосом, — хотел повесить мою смерть на тебя.

— Я уже знаю. Сапронов рассказал и об этом.

— Гер, — склоняю голову набок я, — а как ты меня нашел? Как вообще понял, что я с Дамиром?

— Ну, — прочищает горло муж, — пока Артемьев общался с гостями, я вышел узнать, как ты там. Выяснил, что тебя нет. Позвонил, а телефон вне зоны доступа. Уточнил у охранника, он и сказал, что ты вышла за территорию и не вернулась. Поначалу я решил, что ты захотела еще подумать перед разговором с дедом, и вернулась домой на такси. А твой телефон просто сел.

— Поначалу? А потом?

— Потом охранник сообщил еще одну деталь: ты вышла практически сразу после ухода Бероева, которого я видел на приеме. Тогда я подумал, что он мог что-то тебе наговорить, и ты уехала. Сама или с ним. Может, попросила его отвезти тебя домой. Или все-таки попросила помощи. Или хотела поговорить с дедом позже, вместе с Дамиром. Или сообщила ему все, что я рассказал тебе, и он увез тебя, чтобы промыть мозги и убедить, что он ни при чем. Маш, я много чего передумал. Но мне поначалу и в голову не пришло, что он забрал тебя силой. Ему ведь было на руку, чтобы ты поговорила с Артемьевым.

— Ну да, на руку, — вздыхаю и рассказываю мужу: — Я вышла, чтобы поймать сеть и позвонить Алене, а в итоге подслушала разговор Дамира. Даже успела записать небольшую часть на диктофон, но попалась. Дамир выбросил мой сотовый в кусты. По ходу, он разбился, раз ты не смог дозвониться.

— Скорее всего, — соглашается Герман. — Я позвонил домой, но на пункте охраны сказали, что ты не возвращалась, хотя по времени уже должна была приехать. Тогда я рванул к Бероеву, решил, что он отвез тебя к себе. По дороге позвонил спецам, чтобы отследили его телефон. В итоге развернулся на полпути и поехал в указанное ими место. Дальше ты знаешь.

— А что дед? Он уже в курсе всего?

— В курсе, — кивает муж. — Мы с ним долго разговаривали, пока ты была тут. Он тоже приезжал. Кстати, как оказалось, Федор Григорьевич знал, что под него копает кто-то из своих, и вышел на этого человека.

— Да, Дамир упоминал, — хмурюсь я, — что у него есть свой человек среди акционеров «Бастиона». Только не назвал фамилию.

— Ильинский. Артемьев уже искал тех, кто с ним в сговоре, и думаю, скоро сам вышел бы на Дамира. Я помог ему сэкономить время. Мои спецы вскрыли пароль на телефоне Бероева и пароли к папкам хранилища. Нашли кучу компромата на разных людей. В том числе записи его разговоров с Ильинским и еще одним акционером. А еще его беседы со мной. И с тобой, когда ты приезжала к нему в офис.

После последних слов я чувствую, как к лицу и щекам приливает кровь. Горят даже уши.

— Гер, — хриплю, — прости.

— Ну, у тебя был повод. А я узнал о себе много нового, — отшучивается муж.

Я опускаю голову, краснея еще больше, а затем поднимаю взгляд на него и тараторю с пылом:

— Я хочу, чтобы ты знал: я поверила тебе до того, как подслушала Дамира. Хотела вместе с тобой пойти к деду, но не успела. Прости, что не поверила сразу.

Герман морщится, качает головой:

— И ты меня прости. Помнишь, я говорил тебе про доверие, ждал его от тебя, когда все рассказал? Но сам-то хорош. Я так боялся за тебя, переживал, что если сообщу тебе правду, и мы будем играть против Бероева вдвоем, ты как-то ненароком выдашь себя. И он тебя убьет. Ты и сама теперь знаешь, что его угрозы не были пустыми словами. А я люблю тебя так сильно, что у меня кровь стынет в жилах, стоит только представить, что тебя больше нет… Я не мог этого допустить, Маш, — с чувством говорит муж, сжимает мою ладонь. — Вот и поступил как поступил. Но сейчас думаю, нужно было больше тебе доверять и прийти к тебе сразу.

— Не вини себя, пожалуйста. Я теперь понимаю, почему ты принял такое решение. Я думала об этом, пока сидела там, в складе, и общалась с Дамиром. И об этом, и о многом другом. И знаешь что?

— Что?

— Чем больше я его слушала, тем больше ужасалась. Бероев умный, но хитрый, циничный и беспринципный. Бессердечный. Он жил ради мести и был готов на все ради нее. Носил нужные маски так часто, что сросся с ними. А я всего этого не замечала, понимаешь?

Я приподнимаюсь в кровати и продолжаю:

— Ему ничего не стоило нагло врать в лицо. Даже дед не раскусил его игру. Куда уж мне с ним тягаться? Вон, я даже подслушать его не смогла, спалилась сразу. А тут такая игра… без правил. Причем не на день или два. Один неверный шаг, одно лишнее слово, и все. Я даже перед тобой притвориться как следует не смогла, ты чувствовал, что у меня на уме. Что, если бы я не справилась? Знаешь, у меня перед глазами до сих пор стоит он… с этим ужасным шприцем в руке.

Лицо мужа искажает гримаса вины и боли.

— Маш, прости, что не уберег, и тебе пришлось пройти через все это. Что я стал причиной твоих слез. Что не рассказал сразу, заставил считать, что ты мне не нужна и не важна. Прости. Наверное, я мало показывал свою любовь, раз ты сразу поверила, что я изменял. Понятно, что именно этого я и добивался, но…

Раздается стук в дверь, и он умолкает. Заходит светловолосая полненькая медсестра в голубой униформе.

— О, вы проснулись? — лучится доброй улыбкой. — Я скажу доктору, он скоро зайдет.

Пока она проверяет катетер и отключает капельницу, я крепко задумываюсь над словами мужа. В итоге осознаю: нет, дело совсем не в нем и не в том, что он мало показывал свою любовь. Это не так. Дело во мне.

В детстве я любила сказки и часто представляла себя принцессой. Мечтала: вот вырасту и выйду замуж за принца по большой-пребольшой любви. Мама отвечала, что по любви принцессы выходят замуж только в сказках, а в жизни не имеют права выбора, жениха им ищет король.

Тогда я говорила, что, так и быть, не буду принцессой, буду собой, но все равно выйду замуж за принца. Мама качала головой. Мол, принцы любят обычных золушек, опять же, только в сказках, а в жизни выбирают пару себе под стать.

«Доченька, не гонись за принцем. Главное — любовь».

Теперь-то я понимаю, почему она так говорила, что именно имела в виду, от чего хотела меня защитить. Однако я восприняла ее слова по-своему, и они засели глубоко внутри. Этот страх ждал своего часа и проснулся, когда я встретила Геру.

Я подсознательно, даже не отдавая себе отчета, боялась, что мое счастье с мужем не навсегда. Разве такой успешный мужчина, как Герман, может любить меня так же, как и я его? Да еще и долго. Я ведь не какая-то там девушка из высшего общества, с хорошим образованием и богатыми родителями.

И когда Герман признался в «изменах», а потом соврал, что женился на мне только потому, что я внучка Артемьева, я получила подтверждение этой своей установке. Что-то вроде «Ну да, теперь-то понятно, почему он со мной живет. Так я и думала».

Я смотрю на мужа, вглядываюсь в каждую черточку его лица, и чувствую, что этот страх больше надо мной не властен. Я люблю Германа, а он любит меня. Искренне, взаправду.

Он сказал, что не может представить, что меня больше нет. Как и я.

Как только медсестра уходит, и за ней закрывается дверь, я заговариваю, и мой голос дрожит:

— Гер, мне было так страшно, когда Дамир направил на тебе пистолет… А когда раздался выстрел, и ты лежал не шевелясь, я… я… я не знаю, как бы жила без тебя…

Чувствую, как глаза наполняются слезами, и продолжаю, всхлипывая:

— Я так тебя люблю! А если бы ты умер?

Муж вскакивает со стула, прижимает к себе и шепчет:

— Тшшш, я здесь, я рядом.

Немного отстраняется, но только для того, чтобы накрыть мои губы своими — в нежном, трепетном поцелуе, который постепенно становится все более страстным и глубоким. Я словно возвращаюсь домой, туда, где должна быть.

Обвиваю руками шею мужа, прижимаюсь к нему всем телом, будто боюсь потерять. Мои пальцы зарываются в волосы Германа, а он крепко обнимает меня за талию, прижимая к себе, давая почувствовать свою силу и защиту.

Одна его рука скользит по моей спине, поглаживая и лаская, а другой он бережно обхватывает мой затылок. Его губы настойчиво и нежно исследуют мой рот, дарят такое удовольствие, что я полностью растворяюсь в ощущениях, тихо постанывая ему в губы.

Мы словно познаем друг друга заново. В этот поцелуй примешиваются мои слезы — слезы облегчения и счастья. В какой-то момент я чувствую, как горечь всех моих обид растворяется без следа.

Поцелуй постепенно становится более чувственным и жарким, и я так крепко прижата к груди мужа, что ощущаю биение наших сердец. Они стучат в унисон.

Наконец, Герман неохотно отрывается от меня, чтобы глотнуть воздуха. Мы неотрывно смотрим в затуманенные страстью глаза друг друга и улыбаемся. И столько в наших взглядах эмоций, что не нужны никакие слова.

— Маша… — нежно шепчет муж, снова меня обнимая. — Моя Маша… Моя любовь, моя душа… Я скучал.

— Я тоже, — сознаюсь чистосердечно и недовольно мычу, когда он пытается отстраниться.

— Я здесь, — снова повторяет. — Рядом.

— Навсегда?

— Пока бьется мое сердце.