Глава 9. Снова он

Выходные тянутся как резина.

Я почти не сплю.

Лежу в темноте, смотрю в потолок и слушаю дом. Тишина стоит такая, что слышно, как в трубах булькает вода. Девочки засыпают под какой-то фильм. Я слышала приглушённые голоса из их комнаты, потом щелчок выключенного телевизора, потом молчание.

Эспен в гостиной. На диване. Он не напирает, не приходит, не пытается говорить. Лежит в темноте, смотрит в свой телефон или в стену. Я не знаю. Я слышу только редкие скрипы дивана, когда он ворочается.

В прошлый раз, когда мы ссорились – ну, если это можно было назвать ссорой, потому что мы вообще не умеем ссориться как нормальные люди, я кричу, а он молчит, – он пришёл через два часа. Сел на край кровати, вздохнул, сказал «прости» – за что, непонятно, потому что он никогда не признаёт себя виноватым, просто говорит «прости» как пароль, как волшебное слово, которое должно всё исправить.

А сейчас он не приходит. В этот раз молчит.

И я не знаю, что это значит. Он обижен? Зол? Ему всё равно? Может, он уже принял решение, и теперь просто ждёт, когда я смирюсь с тем, что он мне изменяет? Ждёт, когда я приду и попрошу прощения за то, что посмела усомниться в его верности?

Я закрываю глаза и снова вижу её лицо. Рыжая, с длинной шеей. Как она смеётся, запрокидывая голову. Как касается его плеча.

Потом вижу своё лицо. В зеркале. Утром. Красные глаза, синяки под глазами.

В воскресенье девочки уходят гулять с утра. Я слышу, как они перешёптываются в коридоре, как Лив спрашивает «мама спит?», а Эмма отвечает «не лезь». Они что-то замечают, но не лезут.

Эспен возится на кухне.

Я лежу, смотрю в потолок и думаю, как выпутаться из этого тупика.

Развестись. Это единственное, что приходит в голову. Уехать в Москву. Забрать девочек.

Но девочки не поедут. Я знаю. Они обожают папу. Для них он – идеал. Спокойный, заботливый, никогда не повышает голос. Даже когда они принесли двойку по математике, он просто сказал: «В следующий раз будет лучше». И они поверили. А я бы устроила скандал, потому что я не могу спокойно реагировать, когда переживаю за их будущее и за то, как им будет трудно без хорошего образования.

Здесь они не будут со мной. Они выберут его.

А я люблю их, я не могу оставить девочек.

Мысль об этом высасывает все силы.

Почти всё воскресенье провожу в комнате. Хотя обычно это наше время. Семейное. Мы любим кататься по стране, посещать необычные места или хотя бы приезжать в гостиничные дома, как их тут называют хютте, чтобы просто сменить обстановку.

Вечером я ложусь спать раньше обычного. Закрываю глаза и проваливаюсь в тяжёлое, липкое забытьё. Мне снится, что я плыву по фьорду. Вода ледяная, чёрная, но я не тону. Я просто плыву, и вокруг никого нет.

Просыпаюсь от того, что кто-то говорит на кухне. Голоса. Эспен и девочки.

– ...мама устала, – это Эспен. Голос ровный, спокойный, как обычно. – Не трогайте её. Пусть поспит.

– А завтрак? – Лив.

– Я сделаю.

– Ты не умеешь делать блины, – Эмма.

– Сделаю овсянку.

– Овсянку мы сами можем.

– Тогда сделайте овсянку. И не шумите.

Шаги по коридору. Дверь спальни приоткрыта. Я вижу полоску света из коридора. Эспен заглядывает внутрь. Смотрит на меня. Долго стоит у порога и смотрит. А я притворяюсь спящей. Дышу ровно, не двигаюсь. Но сердце колотится как бешеное.

Он вздыхает. Закрывает дверь.

Я слышу, как он уходит на работу. Шаги в прихожей, звук застёгиваемой куртки, щелчок замка. Потом девочки собираются в школу. Они уже сами могут собраться. Взрослые. Одеваются, что-то обсуждают, смеются над чем-то своим.

– Мам, мы ушли! – кричит Лив из коридора.

Я молчу. Притворяюсь, что всё ещё сплю.

– Мама спит, – говорит Эмма. – Пойдём.

Дверь хлопает. Тишина.

Настоящая. Глубокая. Такая, что звенит в ушах.

Я лежу ещё несколько минут. Потом сажусь в постели.

Голова кружится от резкой смены положения. Я не ела нормально со вчерашнего дня. Или с позавчерашнего? Я уже не помню.

Натягиваю халат. Иду на кухню.

На столе – остывшая овсянка в кастрюле. Две тарелки грязные – девочки поели и ушли, не помыв за собой, а Эспен либо не ел, либо за собой убрал. Ведь он всегда за собой прибирает, на автомате. Третья чистая – для меня.

Я смотрю на эту тарелку и чувствую ком в горле. Эспен поставил. Даже когда мы в ссоре, он ставит для меня тарелку. Как будто ничего не случилось. Как будто я просто проспала, а не лежала и смотрела в потолок, решая, как жить дальше.

Ненавижу его за это. За его дурацкую тарелку.

Я завариваю кофе. Беру ноутбук, сажусь за стол, открываю браузер.

Пальцы сами набирают: «развод в Норвегии с иностранкой».

Читаю.

Скучно. Казённо. Много про документы, про сроки, про то, что нужно жить раздельно не меньше года, если нет согласия. Согласия у нас нет – он сказал, что не подпишет. Значит, год.

И это не всё. Поскольку дети несовершеннолетние, то придётся пройти через консультацию с медиатором, то есть семейную консультацию. На ней будем с Эспеном договариваться, где лучше жить девочкам, обсуждать режимы встреч и родительскую ответственность.

Как же всё сложно. И страшно.

Закрываю вкладку. Открываю новую: «авиабилеты Ставангер Москва».

Смотрю на цены. Дорого. Очень дорого. У меня есть немного своих денег. Я отложила их ещё, когда работала в кафе. Но на билеты для нас троих не хватит. А лететь одной – значит оставить девочек. Значит, признать, что я их бросаю. Значит, стать той самой матерью, которую они будут ненавидеть.

Закрываю и эту вкладку.

Пью кофе. Смотрю в окно. Снег идёт. Всё идёт. А у меня на душе метель и ощущение, что я в ловушке, из которой нет выхода.

И в этот момент раздаётся звонок в дверь.

Я замираю.

Кто это может быть? В двенадцать дня, в понедельник? Эспен на работе, девочки в школе, свекровь вряд ли заявится, учитывая, что она только недавно была у нас. Надеюсь, что не соседка. Не хватало ещё вести светские беседы и поить её кофе, когда мой мир рухнул.

А фру Ларсен ещё и добила своей подозрительностью.

Звонок повторяется. Настойчивый. Делать нечего. Приходится подняться с места и не делать вид, что меня нет дома.

Я подхожу к двери. Открываю.

На пороге стоит… Кирилл.

Я смотрю на него и ничего не понимаю. Он здесь, в моём норвежском доме, на моём крыльце, под моим снегом. В чёрном пальто, с небрежно повязанным шарфом, в дорогих ботинках, которые, кажется, не боятся ни холода, ни слякоти.

– Ты? – выдыхаю я. – Ты что здесь делаешь?