9

Внутри тепло, запах — странный: мокрая глина, кофе, тихая музыка. Несколько людей вокруг работают за кругами — у кого-то получается стакан, у кого-то кривая ваза, но все улыбаются. Совсем небольшое помещение, но светлое, уютное.

Я замираю у порога.

— Готова запачкать руки? — Егор наклоняется ко мне.

— Я… — даже не знаю, что сказать. — Я просто смотрю.

— Угу, — он фыркает. — Так все и говорят, перед тем как начать делать.

Я толкаю его плечом. Слабо, но всё же.

К нам подходит женщина — лет сорока, волосы в пучке, на фартуке засохшие следы глины.

— Привет! Хотите попробовать? Мы только начали, — спрашивает она улыбаясь.

— Нет… мы просто…Мы проходили мимо…

— Она бы хотела попробовать, — Егор тихонько толкает меня вперед. — Всегда мечтала, а тут как знак свыше.

Я бросаю на Егора быстрый злобный взгляд, но он ни чего не замечает, продолжает улыбаться.

— Отлично, — смеётся женщина. — Я Лина, — Она сразу смотрит на мои руки, будто по ним читает историю: — У вас отличные руки, думаю у вас все получится.

Я киваю, потому что слов нет.

— Пойдём. Попробуешь? Не обещаю шедевра, все же как я понимаю первый раз, но эмоции будут.

Приходится снять свою серую толстовку и остаться в белой майке, на меня надевают коричневый фартук и усаживают за свободный гончарный круг. Женщина приветственно кивают и улыбаются, они выглядят таким спокойными, в гармонии с собой.

Лина кладёт передо мной мокрый комок глины. Он холодный. Сырой. Непослушный.

— Глина — как человек, — говорит Лина спокойно. — Она отражает всё: страх, злость, зажимы. С ней нельзя силой. Но и уступать нельзя. Иначе будет… — она ткнула пальцем в бесформенную лепёху на соседнем столе, — вот это. Руки сюда, — Лина направляет мои ладони. — Дыши. Не зажимай плечи. И не пытайся сразу контролировать всё.

Слишком поздно: внутри — комок контроля размером с небоскрёб. Глина под ладонями подрагивает, проскальзывает, пытается выскользнуть.

— Нет… я не могу… все не так…

— Ты не обязана держать всё идеально, — мягко останавливает она мои руки. — Просто дай этому быть. Позволь ошибаться. Ты должна сама ощутить где давить, а где отпустить, так чтобы глина приняла нужную тебе форму, почувствуй ее.

Я выдыхаю, медленно. Лина снова включает круг. Глина вращается — не я кручу её, а она уводит мои движения за собой.

Я чувствую, как дрожат пальцы. Как под ногтями скапливается глина.

Как под кожей ходит напряжение — и вдруг… вдруг подгибаются плечи. Опускается подбородок. Падает тяжесть.

Комок глины послушно вытягивается вверх, сначала неровно, потом форма начинает вырисовываться. Лина только подстраховывает мои локти.

— Видишь? У тебя всё получается.

— Правда? — голос хриплый.

— Очень даже не плохо для первого раза.

В голове вспыхивает мысли, что вдалбливались в меня годами:

я ничего не умею

я всё буду делать криво

я слишком стара для начала

слишком поздно

Но глина упрямо отвечает пальцам:

нет, смотри — у тебя выходит

Слеза вдруг капает на внутреннюю стенку чаши. Я даже не замечаю, как она появилась.

— Что это будет? — спрашиваю тихо.

— Это тебе решать, — отвечает Лина.

Я смотрю на своё творение. Немного криво. Неровный край. Слишком тонкое дно. И всё же — оно моё . У меня получилось! Пусть не все идеально, но получилось!

Егор подходит ближе, заглядывает через плечо:

— Отлично. Я не ожидал, думал ты делаешь что-то… ну типа какой ни будь кучи…

Я закатываю глаза, но улыбаюсь. У меня мурашки по коже от того что, что-то получилось. У меня! Я сама!

Егор смотрит на меня, уже без привычной наглости, словно что-то в нем изменилось пока он ждал меня здесь.

— Ты похоже даже не представляешь насколько уникальна.

— Чашка? — я поднимаю на него глаза.

— Чашка, — он улыбнувшись кивает.

Чашки снимают, ставят сушиться. Лина хлопает меня по плечу:

— Приходите ещё. У вас хорошо получается, немного тренировки и будете делать шедевры. Свою чашку можете забрать через пару дней, а если захотите расписать, то приходите завтра.

Я киваю, медленно вытираю руки полотенцем и поворачиваюсь к Егору. Он поднимает бровь:

— Кажется я знаю, что мы будем делать дальше, — тихо произносит Егор, его глаза светятся, словно он не сидел на диване в ожидании полтора часа, а занимался каким-то важным и интересным делом.

— Что?

— Поехали.

Я киваю, что-то во мне изменилось, не сломалось, а переросло, изменилось. Я готова, ехать куда угодно, с огромным энтузиазмом. Егор помогает мне одеться и мы снова едем по городу.

Что-то изменилось не только во мне за это время, но и в Егоре. Его глаза стали… внимательнее. Он смотрит на меня с интересом, не с тем что смотрят мужчины на женщину, а с внимательным интересом, словно он пытается понять, что-то разгадать.

Я делаю вдох.

— И куда теперь?

— Есть одно место, — говорит он. — Неофициальное, конечно. Но лучшее для тех, кому срочно нужно… — он ищет слово, — выговориться без слов.

Я чувствую — он снова читает меня слишком точно. И ненавижу, и благодарна за это.

— Поехали, — отвечаю.

Через пятнадцать минут Егор паркуется у старого заводского корпуса. Граффити на стенах, железные балки.

— Здесь? — уточняю я.

— Здесь, — кивает он и усмехается. — Не бойся, я помню выходы, но не очень точно.

А я уже почему-то готова на все, что-то внутри уже зажглось. Мы идём внутрь через боковую калитку. Пустой двор. Бетонные стены. Эхо. Ветер бьёт в лицо, пахнет железом и мокрым снегом.

Мы с Егором оказываемся в самом центре этого пространства. Он останавливается, кладёт руки в карманы. Смотрит спокойно. Я чувствую, что он что-то задумал.

— Что? — спрашиваю настороженно.

— Смотри, — отвечает он.

Он набирает полную грудь воздуха. И вдруг — кричит. Громко. Резко. Так, что у меня всё внутри подпрыгивает. Эхо подхватывает крик и катит по стенам, будто волна.

Я вздрагиваю, оборачиваюсь на автомате, ищу глазами — кто услышал? Сердце стучит: нельзя шуметь, нельзя привлекать внимание, нельзя…

— Ты что делаешь? — шиплю я. — Нас сейчас… Я оглядываюсь — пусто. Ни камер, ни людей, только ветер.

Егор смотрит на меня с тёплой нагловатой улыбкой:

— А теперь ты.

— Нет! — я почти смеюсь от нервозности. — Ты с ума сошёл!

— Да, — спокойно. — Твоя очередь.

Я обхватываю себя руками. Колени чуть дрожат. Внутри — комок, огромный, давящий.

— Я не могу, — шепчу я и трясу головой.

— Можешь, — кивает он. — Никто не услышит. Никто не накажет.

У меня пересыхает в горле. Страх подступает — не за себя, а за привычку быть тихой.

Хорошей. Удобной.

— Просто… выдохни громко, — говорит он мягко.

Я прижимаю руки к груди. Делаю вдох. Но голос застревает — как будто что-то держит его за корень. Я закрываю глаза. «Нельзя». «Тише». «Не привлекай внимания». «Веди себя нормально». И вдруг — вырывается звук. Сначала короткий. Скомканный. Почти жалкий.

Это не мой крик! Я открываю глаза. Егор одобрительно кивает — продолжай.

Я делаю ещё вдох. Глубже, так что легкие упираются в ребра. И — кричу. Так громко, что у меня звенит в ушах. Громко, как никогда в жизни. Не слова, не смысл — просто крик. Голос, который был заперт годами. Эхо подхватывает его и бросает назад — будто сама пустота отвечает мне.

Я хватаюсь за Егора, кажется, что я сейчас упаду, словно вместе с криком из меня что-то ушло, смеюсь — нервно, дико. Оглядываюсь, будто жду, что сейчас кто-то выбежит и заорёт: ай-ай-ай!

Никто. Пустота. Свобода.

Я делаю ещё один вдох. И кричу снова. Длиннее. Чище. Грудь вибрирует, воздух режет горло. Егор подхватывает и кричит вместе со мной.

Он берет меня за локти, встает напротив, смотрит в глаза.

— Нормально? — спрашивает тихо и я киваю. Часто дышу, как после марафона.

— Да… кажется…впервые за двадцать лет — нормально.

Я выдыхаю. Снег бьёт по лицу. Пальцы дрожат. Смотрю на Егoра. Он оценивающе кивает, будто проверяет качество моей истерики на профпригодность.

— Мощно, — говорит он. — Думал, стена треснет.

— Дурак, — отвечаю я, но улыбаюсь.

— Я знаю, — он цокает языком. — Но полезный дурак, — подмигивает, но затем его лицо становится чуть серьезным, он касается моих пальцев. — Ты ледяная! Что-то я не подумал… Что уже не лето, он виновато улыбается.

— Все отлично, — выдыхаю я словно одурманенная. — Мне все нравится.

— Я понимаю, — усмехается он. — Но если ты завтра сляжешь с пневмонией, то ты меня не простишь.

Я улыбаюсь и качаю головой, понимаю что он прав, но внутри меня такой жар, я не чувствую холода. Все же я соглашаюсь и мы возвращаемся в машину, подставляю руки к печке, пальца болезненно покалывает.

— Кофе? — спрашивает Егор выезжая на трассу.

Я качаю головой, хоть мне и нравится этот день, но всему приходит конец, пора возвращаться в реальность.

— Уже поздно, — я смотрю в окно, не хочу в такой момент видеть Егора. — Мне пора домой.

— В полночь карета не превратится в тыкву.

Я улыбаюсь.

— Знаю, но любой сказке приходит конец.

— Может это только начало?

Я пожимаю плечами и улыбаясь качаю головой.

Мы едем молча, город за окном дрожит в отражениях фонарей и витрин. В машине тепло, и я чувствую себя живой, обновлённой.

Егор останавливается у подъезда, он выходит первым, подходит к моей двери и помогает мне выйти из машины.

— Провожу, — говорит спокойно.

— Не надо, — я качаю головой. — Дальше я сама.

Он задерживает взгляд, чуть дольше, чем нужно, и усмехается:

— Ладно. Если что — кричи.

Улыбаюсь, качаю головой и иду к подъезду. Перед тем как войти, оборачиваюсь — Егор стоит возле машины, руки в карманах, и просто смотрит мне вслед. Разворачиваюсь, открываю дверь и захожу внутрь.

Шаги гулко отдаются в пустоте. На площадке горит свет. Ключ дрожит в пальцах, когда я вставляю его в замок. Щёлчок звучит слишком громко — будто выстрел в тишину. Замираю на пороге, делаю короткий вдох и открываю дверь.

Первое, что бьёт в лицо — запах. Алкоголь. Тяжёлый, горький, вперемешку с его одеколоном. Воздух затхлый, будто весь дом пропитался ожиданием скандала.

Андрей стоит в прихожей. В руках бокал, не полный — ровно столько, чтобы не пролить при вспышке ярости. Глаза узкие, холодные, но в них — огонь, сдерживаемый усилием воли.

— Где ты была? — голос глухой, срывающийся. Он делает шаг ближе, бокал дрожит в руке. — Я тебя спрашиваю, где ты была, сука?