18. «Так будет лучше»

Два года назад

Мирон

Я быстро чеканю шаг, который гулким эхом отдается от стен и возвращается точным прицелом прямо мне в сердце. Оно рвется обратно. Зайти в лифт. Подняться в квартиру. Открыть дверь. И все, сука, исправить! Усилием воли я заставляю себя идти дальше.

До машины.

Сажусь, но нажать на кнопку и завести ее просто не могу. Вместо этого сижу и смотрю в руль на бело-синий значок.

Дыши.

Блядь, дыши!

Сердце бахает в груди так глухо и сильно, что на мгновение кажется, что оно сломает мне нахрен ребра. Этого не происходит, конечно, но и спокойствия тоже нет. Внутри напряженная пружина, а губы жжет от слов, которые мне пришлось сказать.

Ей…

Перед глазами появляется тонкий образ моей любимой супруги. Ее растерянность, даже потерянность какая-то. Болезненные круги под глазами. Ее взгляд…

Жмурюсь изо всех сил.

БЛЯДЬ!

Пружина выскакивает из обоймы, как пуля, разрушая тот хрупкий мир, который я с таким трудом поддерживал.

Взрываюсь.

Со всех сил бью по рулю. Снова и снова. Кисти рук от боли сводит, но она лишь на мгновение отвлекает меня от той мясорубки, которая происходит внутри.

Сука-сука-сука!!!

В груди растет такая ярость. На все! И на себя, и на нее! И на эту дерьмовую ситуацию! Почему все не может быть просто?!

Резко завожу машину и срываюсь с места. Если останусь здесь еще не мгновение, то я точно передумаю. Я знаю. Мне это дерьмо вообще несвойственно, но то, что со мной делает Юля, логике не поддается. С ней я слабый, расхлябанный, неадекватный какой-то! Будто вообще ничего не имеет значения! А это не так. Точнее, это не должно быть так.

Меня слишком повело.

Так бывает, когда ты очень сильно влюбляешься. Как будто в башке хлоп! И разом вырубает все лампочки, которые отвечают за разумность.

Я на все забиваю из-за нее. Она просит — я мчусь домой; она меня зовет — я могу и сделку отменить, перенести переговоры. Она хочет? Я готов взять отпуск, который сейчас совершенно не к месту.

Я, блядь, слишком на ней повернут.

Это хорошо; мне это правда нравится. Я всегда был человеком, скудным на эмоции, но все изменилось, когда я встретил ее. И это прекрасно. Чувствовать сразу столько всего, сразу все! Это лучшее, как наркотик. Она — мой наркотик, как бы дерьмов и банально ни звучало. И охренеть, как хорошо, когда я под этим кайфом, но…

Это не все, что мне нужно.

Я знаю, что рано или поздно эмоции притупятся, и что тогда останется? Что сейчас есть? Мы слишком часто ссоримся. Мы постоянно грыземся! Если я не приезжаю, когда она зовет — Юля психует. Конечно, я понимаю, что сам в этом виноват. Приучил, что ей достаточно свиснуть, и я буду рядом, но… так не может продолжаться. Она устраивает мне скандалы из-за командировок, будто не понимает!

Черт, она действительно не понимает!

Я должен работать. Если я остановлюсь и не получу того, что могу получить, я ее потом возненавижу. Мне никогда не будет достаточно «среднего класса», я хочу иметь возможность иметь всех и вся. И это не иллюзия. Это непростые мечты — трезвый ум. Я свою жизнь давно распланировал, еще на моменте сепарации от родителей. Помню, как я сказал ему, что он у меня еще сосать будет — и он, сука, будет!

Будет, или я — это не я.

Закидываю сумку на плечо и быстро следую до посадки на свой рейс. Я лечу в Германию. Это сделка должна многое изменить. Она откроет такие двери, до которых мой старый и за три жизни не достал бы. А я достал. Наверно, будет дико обидно прочитать об этом в прессе, но, надеюсь, что твое черное сердце выдержит. Потому что я только начал.

Даю билет девчонке, которая скалится, как припадочная. Чуть ли не фыркаю, отворачиваюсь и смотрю… назад.

Внутри бьет мысль, что, возможно, я совершаю ошибку. Можно было бы все сделать иначе. Попытаться поговорить с ней? Да? Может быть…

Стоп.

Жмурюсь и резко мотаю головой.

Мы это уже проходили. Юля меня не слышит. Она только и говорит о том, как скучает. И я скучаю! Но, блядь! Это, в конце концов, и для тебя тоже! Это все ради тебя! Я работаю как проклятый, чтобы обеспечить тебя всем, чего только может захотеть твоя душа. Квартирой получше? Машиной подороже? Наши дети пойдут в самый крутой университет Европы. Даже мира! И это все ради тебя…

А пока… малыш, просто потерпи.

Это не развод, клянусь тебе. Я вернусь за тобой, просто дай мне время. Я буду работать настолько усердно, насколько только смогу, чтобы вернуться к тебе так быстро, что ты даже не заметишь моего отсутствия.

В груди снова ноет, и я ее тру и хмурюсь.

Ты допускаешь ошибку. Она тебя никогда не простит, Мирон. Не простит…

Простит. Юля любит меня. Она поймет. Сначала, конечно, будет дико злиться, но когда я все ей объясню, она поймет.

Она поймет…

Пару раз постукиваю пальцем по груди.

Она поймет.

Так будет лучше. Если я этого не сделаю, «мы» перестанем существовать так или иначе. Я тебя возненавижу. А если ты будешь рядом со мной, пока я буду достигать того, чего я могу достигнуть — ты возненавидишь меня. Ты уже ненавидишь, наверно, но все пройдет, когда я расскажу тебе правду.

Не было никакой женщины.

И никогда не будет никакой женщины, я тебе клянусь. Дело вообще не в них. Мне просто нужно время.

— Ваш посадочный талон, — говорит девчонка, протягивая мне бумаги, — Приятного полета.

Ох, пошла ты.

Я почти закатываю глаза, но вовремя включаю игнор, беру сумку и закидываю ее на плечо.

А шаг делать — не делаю.

Снова оборачиваюсь на выход из аэропорта.

Ты допускаешь ошибку, Мирон. Улетишь — никогда ее не исправишь. Вернись. Объясни. И, черт возьми, скажи, что не было никакой бабы! Это было совсем лишнее. Не надо было говорить. Зачем? Так было просто проще. Если бы я начал разговор, я бы сдал назад. Я знаю. И если сейчас я поеду обратно, то вообще все будет зря! Юля снова почти убедит меня, что наша жизнь уже прекрасна и этого достаточно.

Этого недостаточно.

Я хочу большего.

Мне это нужно, или я сдохну.

Она поймет. Никакого развода не будет, я просто беру паузу, за которую потом буду всю жизнь просить прощения, но это будет потом.

Резко поворачиваюсь и захожу в коридор, ведущий к самолету. При этом изо всех сил игнорирую тупую боль в районе сердца и дикое желание сорваться и побежать обратно.

Сейчас

Я сижу на диване и медленно покручиваю стакан в руках, наблюдая за янтарной, горячей жидкостью в нем.

Полюбил виски. Я сильно его полюбил за последние два года, и без стакана уже не могу ни заснуть, ни проснуться.

Черт.

Устало оглядываюсь, а потом смотрю на наручные часы. Через десять минут мы должны выезжать на прием, и я до дрожи в пальцах хочу увидеть ее в платье. Раньше она так часто их носила, а сейчас только джинсы и штаны.

Максимально закрытая одежда.

И я не про тело сейчас говорю. Я ее тело наизусть знаю и помню каждый изгиб и родинки. Это скорее душевное состояние.

Юля стала агрессивней, при этом закрытой на все защелки. Она даже может отталкивать, но не меня. Я ей восхищаюсь также сильно, как в первый день, когда ее увидел.

Красивая до боли.

И моя.

Все еще моя женщина…

Я чувствую, что это так. Она меня любит. По глазам это сразу видно, ведь я привык читать людские души как открытую книгу. По-другому в моем мире не выжить: ты всегда должен знать, чего тебе ждать от того или иного человека, иначе получишь нож в спину.

В ней я вижу большую любовь. Она ее сохранила, но добавила то, чего я видеть не хочу: обиду и боль.

Я причинил ей много боли.

Если честно, то когда я принимал то решение, знал — это будет большим испытанием не только для меня, но и для нее. Чего я не ожидал, что все станет настолько печально и плохо.

Я рассчитывал, что со временем она поймет: никакой измены быть не могло. Разве я поступил бы так? Да и когда? Я был либо с ней, либо на работе. Любовница — это чисто физически нереальный момент, да и я бы не допустил.

Не смог бы.

Я и не смог.

Слышу тихий стук каблучков и сразу вскакиваю на ноги, как школьник. Юля появляется в гостиной, хмурится, застегивая браслет на руке, который я передал ей через прислугу, а… господи, как мне оторвать от нее глаза, чтобы она раньше времени ничего не поняла?

Я не могу позволить ей понять.

Мне приходится играть безразличие, хотя в груди меня такой ураган бушует, что его не измерят ни одни приборы в мире.

Я люблю тебя, малыш.

Я так сильно тебя люблю. И, твою мать, как же я по тебе скучал! Каждый день стал для меня адом. Поверь, я сам себя наказал за то, какое непростое решение когда-то мне пришлось принять.

И я продолжаю себя наказывать.

И буду наказывать.

Я до конца своих дней буду жалеть о том, что я сделал, но так было лучше. Сейчас, спустя два года, я это просто понимаю. Мы слишком любили друг друга, и у нас были слишком грандиозные планы на эту жизнь. Две вводные, которые вместе сочетаются плохо.

Либо я бы не выдержал и ушел по-настоящему. Либо ты бы ушла. Но перед этим мы бы все разрушили скандалами, взрастили ненависть, а так… это был самый оптимальный вариант. Заморозка отношений на срок, которого хватит, чтобы получить от этой жизни все.

И я получу.

И работу, компанию, власть, и тебя.

Она наконец-то поднимает глаза, а я выдавливаю насмешку и киваю.

— Уже лучше.

Я жду еще одного хамства, но этого не происходит. Юля безучастно кивает и разворачивается к лифту, а у меня под ложечкой начинает посасывать, и противный голос в голове снова напоминает:

Ты облажался, Мирон. Это была твоя самая главная ошибка, и ты ее никогда не вернешь. Ни-ког-да.

***

Мероприятие проходит скверно. Нет, чисто визуально, все выглядит очень даже неплохо. Мы с Юлей приезжаем в роскошный отель, где состоится благотворительный вечер. Нас встречают вспышки фотокамер, и я с гордостью представляю ее, как свою супругу. Она улыбается. Вот только… эта улыбка глаз ее не трогает.

Она позволяет себя касаться, обнимать. Я даже срываю с ее губ поцелуй и жду реакции. Мы об этом не договаривались, и, черт, давай, скажи это. Зашипи на меня, как кошка, что я слишком много себе позволяю.

Прошу тебя, зашипи.

Но Юля не дает мне желаемой реакции. Она вообще никак не реагирует. Похожа на куклу, простую оболочку, тень. Улыбку к ее лицу как будто приклеили, а глаза — холоднее льда.

Ну же, малыш. Не поступай так со мной. Не наказывай своим льдом, я сам себя накажу, но только не так.

Провожу носом по ее волосам, вдыхая запах. Вонзаю пальцы в бедра посильнее, чуть сжимаю до дрожи приятную ткань, к которой вдруг дико ревную! Она касается ее кожи. Она обнимает ее тело, а я нет. Юля построила между нами стену. Позволяет мне распускать руки, но до души ее я не могу дотянуться…

Усмехаюсь.

Да, малыш, это лучшее, что ты могла сделать. Спрятаться от меня. Оставить лишь свое физическое тепло, и все, потому что знаешь: этого катастрофически мало, чтобы согреться.

Прижимаю ее еще сильнее. Чувствую, как внизу живота разливается тот самый жар, который всегда разливался рядом с ней.

Я ее хочу.

И скрыть это сложно.

Ширинка тяжелеет. Руки подрагивают. Дыхание сбивается. Затащить бы ее куда-нибудь и показать то, что я пока не могу сказать словами.

Черт, вот оно. Я опять схожу с ума от чувств: у меня стоит на глазах у высшего общества, но меня это совершенно не еб*т.

Насрать.

Мне просто насрать на все.

И я знаю, что это так, ровно также, как знаю, что дело в Юле. Да, я на ручнике уже два года. Но это неважно. У меня не было такой реакции на эскортниц, как бы они ни пытались меня соблазнить по итогу.

Только на нее.

На мой Лютик.

Только с ней я готов кричать о своих чувствах всему миру.

Я хочу тебя, малыш. Ты так нужна мне…

Юля напрягается на мгновение, и я знаю, что она чувствует всю остроту моего желания. Вижу, как ее дыхание на мгновение сбивается, а грудь вздымается чаще.

О боже, эта грудь…

Я еле сдерживаю обреченный рык и себя, чтобы не схватить и не увести ее домой. Сейчас! Все ей расскажу, но сначала…

Стоп.

Пару раз выдыхаю шумно, а потом замечаю деталь, от которой в сердце у меня становится теплее.

Юля опустила ручку с клатчем, которым закрывает мой стояк.

Трогательно.

Не могу сдержать улыбки и тихого смешка ей на ушко.

Защищаешь меня и мою репутацию? Спасибо, малыш.

Она делает вид, что не слышит ничего, продолжает вести разговор. Я не слышу, о чем он, да и неважно это — мой мир сходится на ней, и пусть глаза снова холоднее льда и совсем не улыбаются.

Она меня защищает.

Это шанс, что я смогу все исправить.

Правда, он рушится сразу же, как мы попадаем в темный салон автомобиля. Мне кажется, что сейчас я смогу завести разговор, но моментально чувствую ту самую стену, которая вдруг стала еще толще. И она вроде рядом, при этом настолько далеко, что если я протяну руку — не смогу ее коснуться все равно.

Юля молчит. Она отвернулась к окну и смотрит на город, а я на нее. Чувствую себя дико некомфортно. Как будто вдруг занял место вселенского зла. Ничего не меняется и дальше. Нет, она больше не фырчит на меня, не ругается, а лучше бы психовала. Эмоции — это лазейка даже в бизнесе, а в отношениях тем более.

Сейчас эмоций нет.

Только глухая стена.

До дома, в лифте, и потом. Она быстро и молча проходит мимо меня по направлению в комнату, а я смотрю ей вслед.

Да, мудак, ты очень круто облажался.

Я знаю, что она закрылась из-за того, что между нами произошло накануне. И это очередной мой косяк.

Не сдержался.

Когда она оказалась в моем доме, я слишком сильно расслабился. Отпустил поводья, а потом сорвался.

Я не хотел всего этого говорить. Я даже так не думаю! Конечно, в любом конфликте виноваты оба, и мне это известно. Думаю, ей тоже. Но решение было моим — я ушел; я ничего не объяснил, потому что знал, что, если начну, не вывезу это решение.

Так было проще и быстрее.

Так было нужно.

А потом в спину ударом небрежный вопрос: ты меня хоть любил? И все. Красная пелена.

Я наговорил ей кучу дерьма, потому что дико разозлился. Любил ли я тебя? Ха, дай-ка подумать. Каждую ночь не иметь возможности просто спокойно заснуть? Постоянно о тебе думать? Сука, следить за тобой коршуном? Оберегать? Купить тебе помещение и сделать вид, что оно стоит в разы меньше? Подогнать тебе твоих самых крупных, больших клиентов? Юля, даже не знаю. Любил ли я тебя?

Блядь!

Вопрос окончательно выбил меня из колеи, а добил момент, когда я хотел как-то исправить положение, а она пришла, чтобы снова меня оставить.

Я не хотел всего это, малыш. Я хотел по-другому. Медленно приручить тебя снова, а потом до конца своих дней извиняться за то, что когда-то я выбрал неправильно.

Я выбрал неправильно.

Прикрываю глаза и смотрю в потолок.

Да, это была самая фатальная моя ошибка. А теперь все идет по пи*де.

Может быть, просто забить? Пойти и сказать тебе всю правду? Что нет никаких японцев, и развода никакого никогда не было? С самого начала это был фарс. Я никогда не изменял тебе, и я продолжал тебя любить также дико. Именно благодаря этой любви, у меня теперь все это есть. Все, что нас окружает — это ты, малыш; это только благодаря тебе. Если бы у меня не было цели побыстрее вернуться к тебе, я бы не поднялся.

Прости меня.

Такие простые слова.

Может, и правда? Стоит просто пойти и все объяснить? Она поймет…

Или пошлет.

Жесткая часть меня, которая чаще всего принимает решения по работе и обросла уже давно коркой льда, знает, что лучший способ добиться желаемого — это желаемое прятать. Иначе тебе выкатят условия, которые ты просто можешь не потянуть. Но, на самом деле, меня пугает не это. В смысле, Юля может просить и требовать все, что она хочет — я сделаю; в лепешку расшибусь, но сделаю. Проблема в том, что, как только она услышит правду, тут же развернется и уйдет. Пошлет меня к х*ям собачьим, и все.

Блок. Бан. Развод.

Значит, надо действовать тоньше.

Я иду до комнаты следом за ней, а когда открываю дверь, Юля борется с платьем. Правда, почувствовав и услышав меня — ту же замирает. Я ухмыляюсь — не хочет меня видеть, но это ничего.

— Я ненадолго, — говорю тихо, она роняет.

— Хорошо.

Сука, что хорошего?!

Подхожу ближе, поворачиваю ее спиной и легко расстегиваю застежку. Она пыталась возразить, но сама себе по рукам надавала: Юля выбрала тактику пассивной агрессии и игнора и не хочет идти против собственных убеждений. Понимаю. Она у меня умная и знает, что больше всего раздражает именно игнор.

Я улыбаюсь.

Держу ее в своих руках, а потом слегка провожу кончиком носа по волосам в надежде все-таки получить свою порцию порки и шипения — ничего; молодец, девочка. Кремень. Усмехаюсь еще раз и шепчу.

— Ты сегодня была великолепна.

Она немного ежится, чтобы я убрал руки, шепчет.

— Спасибо.

Думаю, на самом деле она хочет послать меня на хер, но говорю же: она у меня кремень. Умница.

— Прости меня за то, что я сказал, — шепчу глухо, — Я перешел границу дозволенного.

Хмыкает.

Я знаю, что тебе приятно, что я признаю свои ошибки. И поверь, малыш, я делаю это искренне.

— Я правда не хотел. И… ты можешь не переживать. Я никогда не причиню вреда тебе или твоей семье.

— А как же…

— Это блеф. Я безумно уважаю твоего отца, тебя и твоего брата, даже если они и ты считаешь меня мудаком.

В моих руках она замирает, а я не выдерживаю и приближаюсь еще. Втягиваю тонкий аромат духов, дрожу изнутри, как мальчишка. Стоп. Ты не выдержишь — тебе надо уходить! Но сначала…

— Пожалуйста, помоги мне.

— Что? — тихо и крайне удивленно спрашивает она, я улыбаюсь.

— Не уезжай. Мне очень нужна твоя помощь в этой сделке. Пожалуйста.

Мне не претит тебя умолять. Я могу даже на колени встать — я уже вставал. Много раз. И готов снова и снова делать это, ведь не считаю себя униженным. Напротив. После моих колен я всегда получаю больше, чем когда-либо мог вообразить.

— Почему нельзя было начать с этого?

— А ты бы осталась?

Юля молчит. Мы оба знаем, что нет. Она меня любит, я знаю, но она любит и себя. Моя женщина не из тех, кто позволит унизить себя и просто простит. Я знал это с самого начала и, может быть, был слишком самоуверен. Теперь же у меня нет другого выхода, кроме как использовать абсолютно все ресурсы, включая грязные, чтобы тебя вернуть.

Прости меня за это.

Но я верну. Черт возьми, я тебя верну, даже если нужно будет разбиться в лепешку…

— Я дам тебе время подумать. Японцы прилетают через…

— Три дня, я помню.

— Да. Дай мне знать, пожалуйста, что ты решила. Максимально скоро, как сможешь.

Не хочу, но отпускаю ее. Еще больше не хочу, но делаю шаг назад, а потом ухожу.

Потому что так тоже правильно. И так будет лучше, по крайней мере, сегодня…