20. «Гроза над маковым полем»

Юля

Напряжение спало.

С нашего разговора прошло три дня, и я чувствую себя, во-первых, более уверенно. А во-вторых, более спокойно. Все-таки постоянная конфронтация — это сложно, а когда ты отпускаешь ситуацию, чтобы все шло своим чередом, тогда приходит некая гармония. Конечно, пока машешь конечностями и прешь против течения, против себя самой! Это дико выматывает.

Я больше так не делаю.

Наверно, подобным образом ты взрослеешь по-настоящему. Уметь принимать правду, уметь с ней сжиться^ и уметь ее использовать себе на счет, а не выходить в вечный минус — это дорогого стоит. Думаю, так выглядит мудрость. Ну, или типа того.

По крайней мере, мне очень хочется верить.

Я не разговариваю с Мироном сквозь зубы, а напротив. Охотно поддерживаю разговор, в ожидании момента, когда все встанет на свои места.

Жизнь всех рассудит.

Бог не Тимошка.

И всякое такое…

Слегка улыбаюсь, когда заканчиваю развешивать свои новые наряды для «японцев» на вешалку. Конечно, в их существование я не верю, а вчера, когда Мирон заявил о «задержке», чуть внутри от смеха не умерла.

Интересно, сколько еще продлится эта «задержка»?

— Привет, — звучит тихий голос за спиной.

Мирон вернулся с работы.

Я не вздрагиваю, потому что слышала разговор с горничной и обсуждение какого-то особенного меню на сегодня.

Интересно…

Делаю шаг назад, чтобы оценить свой труд, киваю.

— Привет.

— Разобрала?

— Разобрала.

— Неплохо вышло.

Слышу, как он немного подходит и становится прямо за моей спиной, а потом выдает комментарий века.

— Давно рядом с моими костюмами не было женских платьев.

Серьезно?

В ответ я смеюсь искренне и от всей души. Просто потрясающе. Ты гений, Космос! Так замасливать обиженную женщину, как ты, наверно, не умеет никто.

— Не веришь?

— Да нет, верю.

— Почему тогда смеешься?

— Вспомнилось кое-что…

Поворачиваюсь к нему лицом и тут же замираю. Сегодня Мирон пришел с цветами.

Хм…

— Ты куда-то собираешься?

— Что? С чего ты взяла? — хмурится, я указываю глазами на цветы.

— Ну… букет. Ты. Особый ужин. Мне посидеть в комнате?

Космос одаривает меня саркастично-усталым взглядом, а потом делает шаг на меня, становясь вплотную.

— Ты специально это говоришь?

— Да, — просто соглашаюсь.

Не знаю «зачем». В смысле, соглашаюсь-то намеренно не просто так — мне нравится его бесить и провоцировать. Но зачем я это делаю? Чего хочу добиться? Наказать? За то, что затеял непонятную мне игру? Наверно, да.

Он хмыкает в ответ и протягивает цветы мне. Я принимаю.

— Мои любимые.

— Знаю.

Утыкаюсь в них лицом, но с него взгляда не свожу.

— Не думала, что ты помнишь.

Он снова мне ничего не отвечает, но я вижу, как напрягается. А еще вижу недовольство. Что? Не нравится? Мне все равно.

Опускаю букет и с улыбкой спрашиваю.

— Какой повод?

— Решил, что они… сгладят наши отношения.

— Ах, ну да. Ради японцев?

— Ради японцев.

— Хорошо. Спасибо.

— Не за что. Ты готова ужинать?

— Да, я проголодалась.

— Отлично. Пошли.

Он приглашает меня пройти вперед, как леди. Это мне в нем всегда нравилось. Галантность и манеры. У Мирона с этим проблем нет.

За ужином мы молчим. Я чувствую, как он то и дело смотрит на меня, но не взрываюсь и не реагирую. Говорю же, откуда-то у меня появилась сила на мудрость и спокойствие. Наверно, потому, что появилась и цель. Когда есть цель, ты все усилия прикладываешь, чтобы ее добиться.

Я просто молча жду с легкой улыбкой, когда он разродиться. Помогать? Не собираюсь. Хочешь чего-то — наберись смелости сам. Я вся внимание.

Наконец, это происходит.

Мирон делает большой глоток красного вина, потом откашливается, привлекая мое внимание, а когда я смотрю — хмурится слегка.

Чувствую, потерялся, малыш. Реально! И вы бы знали, какой это кайф — чувствовать, что ты заставила такого, как Мирон, растеряться и не знать, с какой стороны к тебе подступиться.

Он не знает.

Наверно, судорожно пытается угадать, что я задумала? И почему вдруг сменила гнев на милость? Готова поспорить, что так и есть. Там, в его башке, такие схемы сейчас разворачиваются, что доска Стивена Хокинга со всеми ее математическими, сложными формулами, нервно курит в сторонке.

А я ликую. Мне нравится ставить его в такое положение, а еще нравится чувствовать власть.

Она моя.

Тебе не стоило, наверно, показывать свои чувства, Мирон. Не стоило так трогать меня, смотреть и целовать. Когда я думала, что в нашей любви я осталась одна, поэтому заранее в проигрышной ситуации — ты был на коне. Но не теперь.

Не теперь.

Жду, приподняв брови. Мирон злится. На себя, на меня, на ситуацию? Это неважно, я в любом случае кайфую.

Давай. Что ты хотел сказать? Говори.

Снова откашлявшись, он, наконец, заходит.

— Я хотел… предложить тебе кое-что.

— М?

Ловит шок. Вижу, как растерян, а сама тихо смеюсь, делая свой глоток вина. Оно приятно обволакивает рот, а потом с легкой горчинкой опускается в горло.

Хорошо…

— Ты специально это делаешь?

— Что делаю?

— Ты знаешь. Что.

Невинно хлопаю глазками.

— Я ничего не делаю. Жду, пока ты закончишь свое предложение. Или передумал?

Он снова на миг застывает, а потом усмехается, прикрывает глаза, а когда смотрит — в них моя любимая, искрящаяся хитринка.

Да, я люблю такой его взгляд. С таким взглядом он флиртует лучше всего…

— Не передумал.

— Хорошо. И что ты хотел?

Мирон улыбается сильнее, слегка щурится, но наконец-то говорит.

— Завтра мне надо будет съездить на один объект.

— Объект? Что за объект?

— Хочу вложиться в один будущий поселок.

— Интересно. Но я здесь при чем? Или ты хочешь предложить мне купить у тебя дом?

По комнате разливается приятный, хрипловатый смех. У меня от него мурашки идут, и я немного ерзаю на стуле, когда они ухают разом в низ живота.

Да-да, знаю. Рефлексия на смех бывшего — это такое себе, но… вы бы слышали этот смех… он всегда значил, что дальше мне будет очень-очень хорошо…

— Пока только съездить со мной и посмотреть территорию.

— Пока?

— Пока.

О боже. Мы флиртуем? Ну… ладно. Я не против.

Понимаю, что во мне говорит вино, но знаю, что это мои внутренние желания. Поэтому отгибаюсь на спинку стула и поддерживаю эту легкую, при этом напряженную, но совсем в другом смысле, чем до этого, обстановку.

— У тебя долгоиграющие планы? После японцев должны приехать арабы? Или китайцы? Или кто-то еще?

Мирон зеркалит мою позу и хмыкает.

— Все может быть. Бизнес — большой мир, никогда не знаешь, куда тебя занесет.

Как тонко.

Улыбаюсь.

— И то верно. Но что мне-то там делать? Я не кадастровый инженер. Или кто там отвечает за оценку земли?

— Там красиво.

— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой и посмотрела...на красоты?

— Хочу услышать твое мнение, да и потом… отношения.

— Отношения?

— Я много работаю, а нам их еще налаживать и налаживать. Подумал, что поездка за город не повредит.

— Ради японцев? — приподнимаю одну бровь, он, ласково поглаживая кончик стола пальцем, кивает.

Сам же, сука, хитрит. Я вижу по усмешке в уголке губ, которую не найдешь, если не знаешь его также хорошо, как знаю я.

— Ради японцев.

— Ты на многое готов пойти ради них, да?

— Ради них я готов пойти на все.

Я снова слышу интонацию и ударение, а еще знаю, что в этой фразе скрыт совершенно другой смысл, от которого меня ошпаривает с ног до головы.

Ради них я готов пойти на все…

Мамочки…

***

Я сказала — да.

И вот теперь мы оставляем за спиной Лахта-центр и мчим по залитой солнцем трассе вперед.

Немного нервничаю, поправляю то и дело свою юбку, а сама смотрю в окно. Знаю, что в Петербурге есть очень красивые места, и знаю, что он знает, как я их люблю.

Что ты задумал, Мирон?

Мы останавливаемся у высоких ворот стройки еще через полчаса. Нас встречает какой-то мужик, с которым Мирон коротко переговаривается, а потом аккуратно ведет меня вглубь «своего будущего проекта». Это тоже забавно. Я почему-то думаю, что никакого проекта нет, а если и есть — то мы здесь точно не ради этого.

— Ну как тебе? — тихо спрашивает Мирон, когда мы медленно уходим по тропинке в лес.

— Надеюсь, ты ведешь меня сюда не для того, чтобы убить?

— За кого ты меня принимаешь? — фыркает он, а потом нагло добавляет, — Хотел бы убить, уж точно выбрал бы место без свидетелей.

За это я слегка щипаю его в бок, а потом смеюсь, когда он морщится. Через мгновение Мирон поддерживает мой смех, и, мне кажется, оживает.

Да, оживает.

Его лед остается позади, а здесь и сейчас это тот мужчина, в которого когда-то я настолько сильно влюбилась. Он улыбается так, что у него светятся глаза. Тяжесть уходит. Его чрезмерная, дико раздражающая самоуверенность тоже.

Остается только он.

Он, который умеет шутить, умеет быть ласковым и аккуратным. Когда я спотыкаюсь, он реагирует сразу и подхватывает меня, но больше руки не распускает. Трогательно держится на почтенном расстоянии.

А я думаю… вот бы остаться здесь навсегда. Такого тебя я и люблю. Именно такого…

— …Так куда ты меня все-таки ведешь?

— Хочу кое-что показать.

— И что же?

— Случайно нашел. Здесь недалеко. Тебе понравится.

— Я заинтригована.

— И это окупится.

Мы поворачиваем вправо, а там… своеобразный коридор из веток, через который я вижу самое, наверно, красивое из того, что видела за последнее время.

Огромное маковое поле.

Сотня маленьких красных головок, которые похожи на маленькие сердечки. Их столько! Так много! Что у меня сердце замирает. А вдали одиноко стоит небольшой домик…

Такая гармония. Боже… здесь так красиво…

Во все глаза смотрю, не могу налюбоваться.

— Так красиво…

— Да, очень.

Бросаю на него взгляд и замечаю, что Мирон не смотрит на пейзаж. Он смотрит на меня. И так как он… тогда смотрел.

Точно так же.

Моментально краснею, немного теряюсь, а он улыбается и делает шаг, утопая в цветах.

— Спорю на что угодно. Ты хочешь здесь пройтись.

Он прав. Ни за что не упущу такой возможности сделать пару фото и вообще…

— Это запрещенный прием, — улыбаюсь, но шагаю в цветы к нему.

— Почему это?

— Ты знаешь, что перед такой красотой я не устою.

— И что в этом плохого? — говорит тихо, глядя мне в глаза, — Иногда сложно перед чем-то устоять, особенно если это что-то настолько особенное.

Вот и мой павлин подъехал.

Это абсолютно точно был комплимент. И не цветам. А мне. Мирон почувствовал, что у него получилось меня поразить, он воспрял духом и тут же распустил хвост.

Черт, до жути очаровательно, конечно. Когда он такой — это забавно, мило и смешно. По-доброму, теплому и родному.

Мы гуляем по полю молча, но меня это не напрягает. То и дело ловлю на себе те самые застенчивые взгляды — и да, он и такой тоже. Космос только выглядит альфачом всех альфачей, но на самом деле это глубоко застенчивый и тихий человек. Он никогда в жизни не смог бы подъехать к какой-нибудь девушке, подмигнуть ей, бросить что-то вроде: красотка! Прыгай! Прокачу! Нет. Это не про него. Когда он приехал за мной в отель после моего отказа, Мирон рассказывал, что просидел в машине минут сорок, прежде чем смог выйти и пойти на ресеп. Продумывал, что сказать… ну, не прелесть?

Я улыбаюсь, закусив нижнюю губу. Слышу, как он слишком шумно выдыхает, а когда останавливаюсь и заглядываю в глаза — в них бьется густое, горячее влечение.

От него меня саму передергивает, если честно, и я снова ловлю их — свои мурашки под названием «Космос».

Интересно, если он сейчас меня поцелует, как далеко все зайдет? Потому что я не уверена, что смогу сказать нет.

Мы молчим.

Мы смотрим.

Мы чувствуем.

Между нами все сильнее искрит и напрягается воздух, и я боюсь, что в следующий миг произойдет столкновение, но происходит другое.

Раскат грома, который сопровождается внезапно набежавшими тучами, ветром и молнией.

— Сейчас дождь ливанет! — говорит он, потом смотрит в сторону леса и хмурится, — Не успеем добежать. Черт!

Расстроился, что прогулка сорвалась?

— Домик!

— Что?

— Там! Домик!

Дождь начинает бить меня мелкими каплями, а зная Питер, очевидно, что через считаные минуты — это будет ливень. Думать некогда!

— Бежим!

Я срываюсь первая в сторону покосившегося красного сооружения. Что это? Сейчас не имеет значения. Дождь усиливается, ветер тоже, небо разрезает яркая, косая вспышка.

— Блядь!

Мне почему-то вдруг так смешно становится… Космос ведь нарядился, запарился, чтобы найти место, которое так сильно мне понравится. Видимо, чего-то хотел, а тут бам! И гроза над маковым полем берет и все портит.

— Чего ты смеешься? Беги быстрее!

А я не могу. Начинаю ухохатываться в голос, даже останавливаюсь несмотря на капли с кулак. И просто не могу!

Как же это нелепо и смешно…

Мирон резко оборачивается на меня. Белая рубашка промокла настолько, что липнет к телу. Он убирает воду с лица, смотрит на меня пару мгновений, а потом и сам начинает смеяться.

Вот так просто.

Нас пугает только очередная вспышка молнии, за которой сразу следует еще один раскат грома — надо в укрытие. Иначе вдруг это кончится самой нелепой смертью на самом нелепом… свидании? Это ведь оно.

Это свидание.

Мы забегаем внутрь, двери открыты, а вокруг навалены брикеты с сеном, из-за которых стоит такой потрясающий аромат, что у меня снова бегут мурашки.

Мирон осматривается, потом бросает на меня взгляд и говорит.

— Здесь недалеко ферма. Наверно, это их хранилище.

Я киваю.

— Наверно.

Сама не отвожу от него взгляда.

Мокрая. Счастливая. Легкая. Будто не было тех двух лет, и вообще не было ничего. Будто только что мы начали с самого начала, и это было наше первое свидание.

Конечно, нет. Я не забыла наш багаж, но в этом амбаре нет чемодана проблем, недомолвок и грязи.

Есть только мы.

И это ощущение меня будоражит, бьет, как та самая молния в небе.

Только я и мужчина, который меня нравится. К которому меня тянет. И с которым мне хорошо.

А с ним мне всегда было хорошо.

Черт, как же мне с ним было хорошо…

И может быть, это обстановка. Запах травы. Пыльца маков? Или просто я сама, которая решила идти на поводу у течения реки, делаю шаг вперед.

Мирон делает второй. И третий, четвертый, пятый, пока не оказывается рядом, пока не берет меня за щеки и пока не тянет на себя.

Такой сладкий поцелуй…

Я цепляюсь за его мокрые плечи и издаю тихий, жалобный стон, будто мне дали воду, в которой отказывали долгих два года.

Господи…

Меня моментально с ног до головы обдает пульсация, жар и дикое возбуждение. Тяну за его рубашку. Я так хочу ее снять! Она настолько лишняя, черт возьми! Да сними ты ее!

Рычу, но Мирон не отвечает — он слишком занят. Мое платье, которое сейчас так неприятно облепляет тело — лишнее.

Все лишнее. Все долой.

Я стягиваю рубашку, которая летит нам под ноги. Туда же платье, белье, и остаются только его руки.

Они везде.

Мирон резко прижимает меня к балке, страстно, дико мнет грудь, будто тоже наконец-то дорвался и теперь хочет охватить все мое тело разом. Я не против. Я не хочу думать, что совершаю ошибку, или о том, сколько женщин после меня, трогали эти руки — пусто. Ничего нет.

Только он.

Его губы на моей шеи. Они спускаются ниже, вбирают сосок, вокруг которого кружит его язык, а я выгибаю спину. Потом он спускается еще ниже и встает на колени, закинув одну ногу себе на плечи, вторую крепко сжимает для равновесия.

Его язык проникает в меня.

Он кружит именно так, как я люблю. Как мне нравится. Он меня помнит.

Я выгибаю спину, издаю громкий стон, сжимая свою грудь, закрываю глаза.

Боже, как это приятно.

Внутри меня такой жар бьет, что я знаю, что долго не выдержу, а Мирон еще надавливает на все мои точки правильно и без ошибок.

Он действительно все помнит.

Медленно вводит в меня палец именно в тот момент, когда это нужно. Двигает им с той скоростью, какая доводит меня до оргазма в считаные секунды.

И я взрываюсь.

Дрожу всем телом, чуть не падаю, но он меня держит крепко. И я. Я также крепко держусь за него.

Мирон дает мне время прийти в себя, но его катастрофически мало для такой мощной волны, от которой я все еще дрожу, когда он резко встает и поднимает меня на руки за бедра.

Снова целует.

Так сладко. Протяжно. Медленно. Его язык ласкает мой, проводит по губам, дразнит. Играет. А я хнычу…

— Я хочу… хочу еще…

— И я.

С этим хриплым шепотом Мирон резко входит в меня до упора, и мы издаем синхронный, громкий стон. Облегчения и дикого наслаждения, которое наконец-то получили, снова соединившись в одно целое.

Господи… как мне этого, оказывается, не хватало.

Своей половины…

***

Ночью он приходит снова.

Мы доехали до дома в тишине, ничего не обсуждая и даже друг на друга не смотря. Но. Не было напряжения, не было злости или разочарования. Это было хорошо, и я ни о чем не жалела. Улыбалась, глядя в окно, а когда почувствовала, как Мирон совсем слегка касается моей руки мизинцем, позволила.

Теперь он здесь.

Я уже лежу, растирая ароматный крем по рукам, когда он заходит и останавливается в двух шагах. Не скажу, что я сильно удивлена, поэтому слегка улыбаюсь.

— Что-то случилось? — снова хлопаю глазками, Мирон вздыхает, бросает взгляд на пустую половину постели, потом смотрит на меня.

— Не могу спать на том проклятом диване.

— М. Ну да. Он для тебя мелковат.

Вздыхает еще раз, потом из груди у него вырывается смешок.

— Хочешь, чтобы умолял?

— У тебя комнат в доме миллион.

— Ты знаешь, что я не могу...

— Из-за японцев.

Щелкает языком с улыбкой и отводит взгляд в окно. Молчит. Я тихо смеюсь, а потом также тихо протягиваю.

— Кажется, ты сам себя загнал в ловушку, да?

Он резко возвращает свое внимание на себя. Мол, в смысле?

— Это твой дом, — поясняю, небрежно дернув плечами, — Ты можешь сам устанавливать правила. По идее. Но это так не работает, да?

— Типа того.

— Клетка.

— В смысле?

— Ты как будто сам себя загнал в клетку. Мне всегда казалось, что дом — это место, где ты можешь быть собой.

— Я могу быть здесь собой.

— Но с оглядкой.

Космос снова молчит, пока шумно не вздыхает и не делает шаг в мою сторону.

— Так как? Пустишь?

— А на что ты готов ради этого?

— На все.

Откладываю крем на тумбочку и киваю.

— Громкое заявление.

— Не веришь?

— Посмотрим, но я запомню. А пока...

Откидываю одеяло и киваю.

— Ну, ложись.

Космос тихо усмехается, снимает футболку через голову и идет к постели. А я уже тогда знаю, что спать мы сегодня не будем. По крайней мере, не в ближайшие пару часов...