3. «3 дня ада»

Юля

Эти три дня были похожи на ад.

Время тянулось ужасно медленно, при этом словно летело слишком быстро вперед, безжалостно толкая меня к неизбежному концу.

Сначала у меня не было сил думать, лились только слезы, и я почти не встала с постели. Потом стены начали сильно давить. Оставаться в этой квартире стало невероятно сложно. Здесь все напоминало о нас.

Я шла на кухню и видела, как готовила завтрак, а потом Мир сажал меня к себе на колени и тихо шептал:

— Ты — все, что мне надо, Лютик…

Он называл меня «Лютик»…я его — Мир. "Космос" была даже не нашей общей фамилией, а всем тем, что было между нами. Она и была нами: безграничным космосом нежности, любви, доверия, радости и счастья.

Куда все это делось? Когда все это изменилось?

Я слонялась из угла в угол, пытаясь найти ответы на мучившие меня вопросы, но ничего не получалось. Да, у нас были проблемы, но в противовес этому у нас были планы. Мы хотели купить дом, завести ребенка… Да, меня не устраивали частые командировки, но, опять же, противопоставить этому могу свое терпение. Я же никогда не просила его бросить работу, которая так много для него значила. Я понимала. Каждому мужчине просто необходимо добиться успеха, где-то реализоваться, и я знаю. Знаю, черт возьми, что командировки — необходимость. Может быть, я просто слишком… сильно давила?

Эта мысль неожиданно заставляет меня остановиться и заглянуть назад. В обстоятельства, при которых мы познакомились.

Тогда он тоже расстался с девушкой из-за того, что она слишком сильно давила. Может быть, в моем случае дело в том же самом? Нет, нет, Юля, нет! Это бред! Это неправда! Ни одна женщина не будет относиться нормально к частым командировкам, в этом нет ничего удивительного!

Дело в чем-то другом…

И так каждый раз натыкаясь на «дело в чем-то другом», меня засасывало в бесконечную, дикую нервотрепку. Также как я слонялась из угла в угол нашей квартиры, где было столько воспоминаний, я также слонялась внутри своей черепной коробки, где этих воспоминаний было еще больше.

Пока не настал обед третьего дня.

Когда я слышу ключи, звенящие в замочной скважине, у меня внутри разрывается чувство свободного падения.

Я валюсь своим сердцем вниз. Туда, где его ждут только зубастые скалы… и ничего не могу с этим сделать. Сижу, сильно сжимая подол своего домашнего платья. Не могу дышать.

Мир кладет ключи аккуратно на тумбу, потом, не разуваясь, следует в гостиную. Он будто чувствует, что найдет меня именно здесь! И это дает такой мощный толчок надежды, что у меня пальцы начинают подрагивать.

Так и вижу. Он сейчас зайдет, опустится передо мной на колени, как прежде, и скажет:

— Лютик, я так сглупил. Прости меня.

И я прощу. Сейчас мне не до гордости. Я все готова отдать, лишь бы изменить ситуацию, но когда я поднимаю глаза — его лицо не выражает ничего.

Ноль. Пустота. Глухое, немое безразличие…

— Ты подписала документы? — звучит тихое, холодное, отчего сердце мое сильнее только сжимается.

Я молчу. Смотрю на него и думаю: это действительно все, что тебя волнует? Вот так просто: ты подписала документы? И все, да? Мы же друг друга так любили, куда все это делось?..

— Юля, — вздыхает он, — У меня совершенно нет времени. Ответь на вопрос, не усложняй.

— Нет.

На этот раз его вздох звучит еще громче, и я буквально слышу в его нотках тихий, недовольный цык. Он его, конечно, не позволяет себе, но я знаю Мира наизусть, поэтому да, слышу.

Можешь от меня не прятать свое раздражение. Уже не нужно, полагаю?

— Видимо, не усложнять ты не можешь априори, да?

Неприятный сарказм, пренебрежение бьют меня наотмашь. Я еще не привыкла, что мой любимый мужчина вдруг стал таким отстраненным, поэтому в первое мгновение ловлю шок. Опять теряюсь. И не понимаю…

— Я не понимаю… как ты так можешь? — шепчу тихо, Мир хмыкает и проходит в комнату, а потом присаживается на диван с другой от меня стороны.

Забавно, но документы о разводе теперь лежат ровно посередине. Между нами. Раньше между нами ничего не лежало, а сейчас… ну, вот так.

Пока я пытаюсь это осознать, гипнотизирую бумаги, которые бросила на журнальный столик сразу по возвращению, Мир закидывает нога на ногу и достает сигарету.

— Не кури здесь, — морщусь на автомате, за что сразу получаю по рукам.

— Это мой дом, Юля. Ты здесь больше не устанавливаешь правил.

Пытаюсь найти в его словах какой-то подтекст. Хоть что-то! Может быть, ненависть? Недовольство? Разочарование? Боль? Мне так отчаянно хочется верить, что кто-то ему наговорил обо мне чего-то плохого, и да! Это больно, раз он поверил и пошел на такие радикальные меры, но это хотя бы можно исправить. Я бы ему даже такое предательство простила, однако… нет в его глазах ничего, за что я могла бы зацепиться.

Как и прежде, в них лишь глухая стена, пока в моей груди не прекращаются танцы на костях.

Господи, как же это больно…

Прикрываю глаза, делаю медленный вдох «по чуть-чуть». Надеюсь, что станет легче, только надеюсь я, конечно же, зря. Наверно, мне когда-нибудь станет легче, ведь время лечит, да? Но боюсь, что ждать этого момента я буду очень долго.

— Юля, я опаздываю на само…

— Я хочу знать… почему? — хрипло, тихо шепчу, Мир спокойно выдыхает дым.

— Почему «что»?

Ненавижу!

Я вспыхиваю от этого вопроса моментально просто! Резко перевожу на него взгляд, но Мир встречает меня даже сейчас прохладно. Он словно отсекает все желание копаться в причинах нашего развода, только я иду в противовес и спрашиваю:

— Почему ты хочешь развестись?

Тупо назло.

Я не знаю, откуда у меня берется такое ощущение? Словно он хочет побыстрее свернуть неприятный разговор и улететь в светлое будущее, а я не позволю! Не позволю разбить мое сердце и уйти безнаказанным! Просто промолчать!

— Если уж ты делаешь все это, я хочу знать причину.

— Мы почти разведены, Юля. Твои желания для меня больше не в приоритете.

Очередной удар, который я вывожу, скорее всего, чисто на упрямстве.

— Три года назад ты попросил сказать тебе «да». Ты помнишь? Это ты позвал меня жить в Петербург, это ты просил меня выйти за тебя замуж.

— А теперь я все это и заканчиваю.

В Мире просыпается раздражение. Он слегка морщится, отводит глаза, но я все цепляюсь. Продолжаю на него смотреть-смотреть-смотреть, как вдруг меня неожиданно бьет страшная догадка.

Скорый развод. Частые командировки. Постоянные задержки в офисе. Все это на фоне наших ссор? Неужели… Нет, стоп. Нет! Этого… этого быть не может! Он же не мог…

— У тебя кто-то появился?

Черт. Я не хочу задавать этот вопрос. Он вылетает против воли, и я со всей силы прикусываю щеку в наказание за несдержанность.

Есть такой очень мудрый афоризм: не хочешь слышать ответ, не задавай вопрос.

Так вот. Я правда, не хочу слышать ответ на этот вопрос. Я не готова к нему. Мне страшно услышать «да»…

Но ты уже спросила. Получай…

Мирон медленно переводит на меня взгляд, стряхивает пепел, как ни в чем не бывало, а потом жмет плечами.

— Это теперь не имеет никакого значения.

Сердце болезненно разбивается снова. Я буквально чувствую, как оно хрустит, точно тонкий, сухой лед под ногами, только с острыми, ядовитыми краями он. В моем случае. Эти края режут изнутри и заставляют снова ощущать свободное падение на скалы.

Он не сказал «да», но то, что он произнес… оно ничем не лучше.

Зачем я снова стараюсь найти в его глазах отрицание? Зачем ищу там былые чувства? Зачем так старательно вглядываюсь в него, будто вот-вот получу опору? Ведь ее там нет…

— Ты мне… изменил, да? — шепчу совсем жалко и тихо.

И снова… зачем? Юля, господи, ты, наверно, мазохистка…

Но он молчит. И это почти соломинка, за которую я цепляюсь изо всех сил, только она тут же обламывается коротким:

— Да.

Это выстрел в упор.

Когда вас бьют под дых, вы болезненно выдыхаете весь воздух. Так просто происходит. Меня, конечно, никто не бил. Точнее, мое тело. А вот над душой поиздевались знатно…

Резко выдыхаю, перекладываю руку на грудь, вжимаю ее так сильно, как только могу. Мне кажется, что это хороший способ унять адскую боль, пока легкие истерично сжимаются.

Я не чувствую воздуха совсем.

Но не в этом дело. Я дышу так часто не поэтому, а потому что, как мне кажется, мое тело изо всех сил старается изрыгнуть правду, которую не я готова принять. Вот только… с правдой ведь как? Сложно все. Услышав ее, ты больше не забудешь, а мерзкое слово «измена» и вовсе останется с тобой две, три, четыре жизни дальше? Пять? Я не уверена, но точно знаю, что у него в запасе есть самый тяжелый якорь, который бросается на самую глубину твоей души, цепляется за ее дно, оставляя уродливую борозду.

Ты всегда будешь это чувствовать.

И никогда не забудешь момент, когда ты узнала, что твой любимый мужчина изменял тебе.

Перед глазами тут же возникают уродливые картины чужой, любовной истории. Ты в ней уже лишний. Это только в теории мужчина все еще принадлежит тебе, но в момент, когда он коснулся другой женщины на практике — все разрушено до основания.

Вот так.

Дерьмовое окончание красивого романа. Но был ли он красивым? Думаю, совсем скоро яд от его жестоких поступков отравит мои воспоминания полностью, и я ничего не вспомню, кроме самого ужасного.

Кроме этого разговора.

— Юля…

Резко поднимаю руку, оборвав его на полуслове. Я не хочу больше ничего слышать и знать. Мне ничего уже не нужно.

Все.

Медленно поднимаю глаза и вижу, как он сканирует меня, нахмурив брови. Ждет. Чего? Что я на него наброшусь? А может, и стоило бы? За его жестокость надавать ему хороших, знатных люлей? Только во мне сил нет совершенно…

Отвожу взгляд и касаюсь им бумаг. Они, как немые свидетели, так и лежат на столе между нами. Теперь, конечно, не только они, но и высокая, толстая стена, и женщина, которую он предпочел мне.

Почти четыре года на помойку, а он ничего не чувствует. Это было так просто, да? Взять и завести интрижку, забыть и оставить меня? Интересно, кто она? Его коллега? Партнер? А может быть, помощница? Ольга всегда казалась мне сомнительной, и вечно она смотрела на Мирона слишком… как-то слишком! Понимаете? Интересно…

Стоп, нет. Нет! Юля, остановись. Не думай об этом.

Не надо.

В голове включается белый шум, за которым я стараюсь спрятать остатки моей души. Двигаюсь ближе к столику, тяну на себя документы и беру ручку.

Меня трясет, поэтому приходится дать себе время, чтобы не поставить совсем уж убогую подпись на документах о разводе. Не хочу. Я хочу хотя бы казаться сильной, пусть это дело гиблое, зато есть хотя бы какая-то цель. За нее можно уцепиться и выжить, а выжить мне необходимо.

Делаю пару глубоких вдохов, выдыхаю через рот и ставлю злосчастную подпись, ради которой он, наверно, все это время здесь и сидел. Не будь мы в официальном браке, Мирон Юрьевич и вовсе расстался бы со мной через электронную почту. Ну, или свою помощницу, которую вполне вероятно раскладывает на столе или под ним.

Хватит! Об! Этом! Думать!

Агония так не станет легче. Я понимаю, что препарировать свою душу — это очень веселая карусель, но на сегодня с меня хватит.

Отодвигаю от себя документы кончиком ручки. Ближе к нему. Это ведь то, что ты так хотел? Получай.

Наш брак официально закончен. Надеюсь, ты рад.

Встаю, не в силах быть рядом с ним, подхожу к окну. На улице солнце светит и жизнь продолжается, но все это уже не со мной будто, а вокруг. Меня выкинули за порог, но я не удивлена. Если твоя жизнь рухнула в одночасье, это не значит, что и для остального мира все пришло в запустение.

Такова главная трагедия бытия, полагаю. Ты умираешь на одной стороне улице, а на второй кто-то празднует свадьбу.

Пока Мирон молча собирает документы и уходит, оставляя меня одну, я смотрю на свое кольцо.

Я его так любила когда-то, но теперь жалею, что вообще надела на свой палец. Зачем? Зачем ты вообще спустилась тогда в гостиничное фойе? Ты же знала, что от него нужно бежать…

Зачем я спустилась?..

Чувствую, как между лопатками неожиданно запекло, и хмурюсь. Это Мирон. Я знаю, что он стоит в дверях и смотрит на меня, только искренне не понимаю зачем.

Уходи. Я больше тебя не держу, да и ты, не отрицай, уже получил все, что хотел.

— Я уеду через пару дней, ключи оставлю внизу у консьержа. Не волнуйся, ничего твоего не возьму и…

— Прекрати.

Забавно. Теперь я должна прекратить. Лучше бы ты об этом подумал, когда лез на какую-то левую бабу, но зачем? И зачем вообще об этом думать, если я никогда не произнесу вслух? Потому что все кончено. Потому что разбираться больше не в чем. Потому что… твою мать, ты изменил мне, и на этом точка. Я больше ничего не хочу знать, как и тебя в принципе.

— Ты опоздаешь на рейс, уходи, — говорю тихо, хрипло, не поворачиваясь, а он все стоит, — Уходите, Мирон Юрьевич. Дело прежде всего.

— Я хочу убедиться, что ты не сделаешь глупостей.

Усмехаюсь вновь.

— Я уже вышла за вас замуж, и после этой глупости, остальное не кажется таким уж безнадежным.

— Я…

— Уходите, Мирон Юрьевич. Дайте мне собраться без вас. Боюсь иначе, лицезрей я вашу харю дальше, единственное, что станет доступной опцией — нескончаемая рвота.

— Я надеюсь…

Резко поворачиваюсь и рычу, глядя ему в глаза.

— А я надеюсь, что ты потеряешь свою вонючую компанию и сдохнешь, как никому не нужный бомж, прямо в грязной канаве! А теперь вали отсюда на хер! Видеть тебя не желаю! Беги, твою мать! Давай! Заключай сделки, пополняй свои активы, трахай своих секретарш, помощниц, партнеров! Вали! А то вдруг кто-то сделает это все за тебя — снова отворачиваюсь и добавляю тихо, — Уходи… ты мне отныне противен и ненавистен навсегда.

Пытка под названием «я-все-таки-дыру-в-тебе-протру» продолжается еще пару мгновений, но потом он делает шаг назад. А потом и вовсе сбегает, громко хлопнув входной дверью.

И ладно.

И пускай.

Мой мир рухнул, потому что ты и был моим Миром. Значит, я построю новый. Когда-нибудь…

По крайней мере, я на это буду надеяться завтра. Когда перестану дрожать и рыдать на полу нашей гостиной.

Когда я соберу себя заново…