22. «Правда»

Юля

Мы смотрим друг на друга с неподдельным интересом, ведь впервые в жизни видимся… лично.

Я знаю, как он выглядел тогда. Сейчас это почти тот же мужчина, просто немного постаревший. Но, чему удивляться? Время никого не щадит. Хотя на нем оно почти остановилось.

Юрия Геннадьевич выглядит замечательно. Высокий, крупный. Широкий разворот плеч, обтянутых дорогой тканью. Понятно, в кого Мирон, они очень похожи. Почти идентичный, хмурый взгляд, разве что у этого мужчины он… наглее, холеней и совершенно точно опасней.

А еще, в его улыбке прячется совершенно точно не смущение или ласковая хитринка. Там скрыт оскал, которым Мирон не обладает.

По крайней мере, в мою сторону.

— Ну и? — хмыкает, — Даже не закатишь истерику? Не побежишь?

— А должна?

Снова повисает пауза, я зеркалю его «хмык», сажусь и указываю в кресло рядом.

— Присаживайтесь. Вы к Мирону?

Его отец усмехается, но от предложения не отказывается — садится. Закидывает нога на ногу, продолжая меня изучать, как диковинную зверушку.

— Мирон рассказывал тебе, кто я?

— Вы про ваше родство или про род деятельности?

— Про родство, как я понял, ты в курсе.

— Да, я знаю, что вы его отец.

А про род деятельности?

Вопрос повисает в воздухе, пока Юрий Геннадьевич просто и легко улыбается.

Спокойно поднимаю брови.

— Мне неизвестно, чем вы конкретно занимаетесь, но я знаю, что это что-то… серое.

— Серое? Интересная интерпретация.

— Вы ее поняли, судя по вашему выражению лица.

Он усмехается и кивает.

— Понял.

— С этим разобрались?

— Разобрались.

— Отлично. Выпьете чего-нибудь?

— С удовольствием бы, но, боюсь, у нас не так много времени распивать чаи.

Хмурюсь и не понимаю. Что это значит? Решаю аккуратно уточнить.

— То есть, бежать и истерить мне все-таки надо было?

Он коротко смеется снова.

— Нет. Я не наврежу вам, Юлия. Не это моя конечная цель. Просто Мирон, скорее всего, уже знает, что я вас навещаю, а мне бы хотелось поговорить, прежде чем он завалится сюда, как слон в посудную лавку.

Внутри холодеет, но внешне я держусь хорошо.

Откидываюсь на спинку дивана, складываю руки на груди и киваю.

— И этот разговор касается непосредственно меня.

— Вас, вы правы.

— Тогда… начнем?

Пару мгновений он молчит, и я узнаю эту привычку: он взвешивает то, что сейчас происходит, и думает, как провернет то зачем вообще сюда пришел.

Он строит схемы.

Как Мирон.

Я тихо смеюсь, прикрыв глаза, а Юрий Геннадьевич сразу спрашивает.

— Что вас насмешило?

— Он делает так же.

— В смысле?

Открываю глаза и смотрю прямо на него.

— Мирон. Он точно так же, как вы, оценивает ситуацию со всех возможных ракурсов, прежде чем начать действовать.

Юрий Геннадьевич откидывается на спинку кресла, гордо расправляет плечи и кивает.

— Он — мой мальчик.

От этого лицемерия сводит зубы. Я знаю, что у них плохие отношения. А если точнее, то никаких отношений, так что перед кем он тут рисуется — хрен его поймешь.

Хмыкаю.

— Я думала, что у вас мало времени. Вы же здесь за тем, чтобы открыть мне на что-то глаза?

Вижу, что угодила в точку: он замирает, но через мгновение натягивает маску на лицо с холеной улыбочкой.

— Вообще-то, нет.

— Нет?

— Я бы хотел узнать, вы так сильно любите деньги?

— Простите? — выдыхаю я, он жмет плечами.

— Просто иначе, я не могу понять, как можно простить то, что сделал Мирон. С вами и вашим браком.

Поня-я-ятно. Я почти готова закатить глаза, но сдерживаюсь и смотрю в сторону.

Вот какой в этом смысл? Театр одного актера, блин. Изображает из себя заботливого родителя, а сам пришел, как я и думала, открыть мне глаза на правду.

Что ж. Я подыграю.

Очень хочется высказать ему все, но я не стану — так меньше шансов получить ответы.

— Измена — это сложное испытание, но я верю во второй шанс.

Юрий Геннадьевич коротко смеется.

— Измена? Я не о леваке, дорогая.

Потому что считаешь, что «хороший левак укрепляет брак». Слышала.

— А о чем тогда?

— Стоп, ты не знаешь?

Слегка прищуриваюсь.

— Не знаю чего?

Он ухмыляется.

— Мирон поставил ваш брак на паузу.

Удар.

У меня в глазах на мгновение темнеет, сразу во рту пересыхает, а сердце начинает быстро-быстро биться.

На паузу? Что это… значит?

Проглатываю несуществующую слюну и существующую здоровую таблетку.

— Как хорошо, что вы не стали играть и дальше в родителя, который заботится о благополучии своего ребенка.

Он поднимает одну бровь, но я не даю вставить ему больше ни слова. По крайней мере, не в этом ключе.

— В каком смысле «на паузу»? Мы развелись. Точнее, так получилось, что нет, но это всего лишь канцелярские проволочки…

Говорю откровенную хрень собачью, которая вдруг действительно ей стала.

Как я раньше не понимала? Серьезно. Как? Это же звучит так… бредово. Я не верила, точнее, старалась об этом не думать лишний раз, но слова Артура часто слышала где-то на заднем фоне:

«Он слишком крут, чтобы допустить такую ошибку…»

«Здесь что-то не так…»

Да, не так. Но я думала, что он… может быть, аннулировал развод? Не знаю, так возможно сделать? С его властью и связями, наверно, что угодно «возможно». Но пауза? Что значит пауза?

Я по очереди касаюсь большим пальцем подушечек других, чтобы сосредоточиться на таком просто действии, а не растаскиваться в сторону по мыслям.

Надо быть целой.

Что значит… «пауза»?

А этот козел усмехается. Он понимает, как я растеряна, и он рад. Он знал. Он хотел этого…

Урод…

— Что за хрень ты несешь, девочка? — гаденький смешок вместо паузы, — Или он тебе это сказал? И ты поверила? Серьезно?

Молчу. Продолжаю концентрироваться на пальцах и молчу, а этот ублюдок усмехается снова.

— Ну… в таком случае, мне казалось, что ты умнее. Юля-Юля-Юля… ты же понимаешь, что на том уровне бизнеса, где обитает Мирон, это просто невозможно? Зачем ему тянуть лишний груз. Мы всегда проверяем документы по сто раз. Он был бы идиотом, если бы допустил эту оплошность случайно.

— Ближе к делу, — хрипло шепчу, Юрий Геннадьевич тихо цыкает.

— Хочешь больше деталей? Понимаю. Мне бы тоже хотелось видеть картину целиком. Ну, так слушай. Я из тех людей, кто никогда не отпускает свое, а Мирон — мое. Я следил за ним, поэтому знаю, что он дохера возможностей спустил в унитаз… из-за тебя. Два года назад мы пересеклись на одном из приемов, и я ему об этом сказал в лицо: из-за своей жены ты проебываешься, сынок.

Я не понимаю еще сильнее. Хмурюсь. В смысле из-за меня?

— Не волнуйся, Юля. Из-за дырки мужики вообще вечно в проебах. Это не ты такая дерьмовая жена. Тебе просто не посчастливилось родиться бабой.

Густо краснею, а он продолжает смаковать.

— Когда я позволял его мамаше управлять собой, то тоже не мог нихера толкового построить. Мирон попал в ту же ловушку, и я сказал ему: сынок, пока ты отвлекаешься на пизду, ничего дельного из тебя не выйдет. Он психанул. Врезал мне за правду. Ну, прости. Ты — пизда. Это опять же не твоя вина, ты просто вытянула короткую соломинку…

— Ближе к делу, — перебиваю мерзкий высер старого обмудка, и он хмыкает.

— А что, ты еще не догадалась? Мирон бредит мыслью утереть мне нос. Когда заработал свои первые, достойные бабки, так мне и заявил: теперь ты будешь сосать. Но это случилось уже после того, как он убрал из своей жизни отягощающий элемент. То есть тебя.

— Вы все еще ходите вокруг да около.

Он картинно вздыхает и закатывает глаза.

— Не было никакого развода, Юля. Мирон знал: для того чтобы он мог бросить мне эту фразу и не быть пустозвоном, ему нужно сосредоточиться на карьере. Ты — не давала. Тебя — не стало. Теперь он утер — ты снова здесь. Все ясно теперь?

Ясно.

Я покрываюсь мурашками, которые колют меня, как самые острые стекла. И снаружи, и внутри.

Ясно. Мне все ясно.

Он меня продал.

Тишину нарушает резкий хлопок дверью и быстрые шаги. Я не смотрю больше на арку, только на свои руки. Еле дышу. А его отец усмехается…

— А вот и наш мальчик пришел… Здравствуй, сынок.

Чувствую, что в комнате стало тесновато.

Мирон забирает все пространство своей тяжелой, злой энергетикой. Слышу, как часто дышит. Чувствую, что смотрит.

Но я не отвечаю.

У меня взгляд плывет из-за слез.

Ну, собственно… вот и правда: он тебя продал. Нравится?

— Какого хуя ты здесь делаешь? — рычит еле слышно, Юрий Геннадьевич жмет плечами.

— Наконец-то решил познакомиться со своей невесткой. Ты же ее прячешь и…

Хватает мгновения, чтобы Космос оценил ситуацию. И то, как я сижу, вся сжавшись, и то, как меня трясет.

Он подскакивает к своему папаше, хватает его за груди и резко поднимает на ноги:

— ЧТО ТЫ ЕЙ СКАЗАЛ?!

Юрий Геннадьевич смеется.

— Все. Я сказал ей все. И кто теперь сосать будет, сынок?

Я резко вскакиваю и покидаю гостиную. Вздрагиваю, когда слышу удар.

— Пошел отсюда нахуй! Юля, Юля, стой!

Его шаги торопливо следуют за мной по пятам, но я ускоряюсь до двери, которую успеваю захлопнуть и закрыть на замок.

Мирон врезается в полотно через мгновение.

— Юля, открой! Давай поговорим! Юля!

Поздно.

Слишком поздно.

Прохожу полукруг, тру грудь. Да, это больно. Честно — очень больно.

Очень…

— Юля, малыш…

Мотаю головой.

Заткнись.

— Юль… блядь, я знаю, как это выглядит с его слов, но дай мне объяснить…

У ТЕБЯ БЫЛО МИЛЛИОН ВОЗМОЖНОСТЕЙ ЧТО-ТО МНЕ СКАЗАТЬ!

— Лютик, малыш, пожалуйста…

Не называй меня так!

Глухой удар. Слышу его тихий, тяжелый вздох. Потом хриплый, надтреснутый голос.

— Я не хотел этого делать. Клянусь, сказать тебе все эти вещи было… самым сложным в моей жизни решением. Но ты помнишь? Малыш, вспомни, умоляю… мы так часто ссорились. Это было самым логичным выходом. Взять паузу. Просто… взять паузу. Мне нужно было добиться всего, чего я хотел. Понимаешь? Чтобы успокоиться. И быть полностью твоим, как сейчас, Юль. Я сейчас никуда больше не гонюсь, и все будет у нас хорошо. Для этого я сделаю все. Все что угодно. Злись, ненавидь меня, но постарайся понять. Единственным реальным выходом все сохранить, было взять паузу. Иначе мы бы все уничтожили. Ты бы злилась, что я пропадаю на работе. Если бы я от нее отказался, я бы тебя возненавидел. Пойми, я тебя умоляю. Я работал как проклятый, ради того, чтобы вернуться за тобой. Лютик, прошу. Открой дверь, давай поговорим…

Пока он тихо исповедуется, я молча переодеваюсь в свои джинсы и кофту. Его слова меня не трогают совершенно.

Что угодно могла представить, но не этот бред. Я думала, что он аннулировал развод, когда понял, что ошибся. Думала, что увидел меня в своей приемной, и понял, что сильно скучал. Сука! Что угодно! Но не это.

И я бы простила ему что угодно! Но не это.

Беру свою сумку, которую по наитию уже давно собрала, потом наспех стираю слезы, запихиваю ноутбук и на миг прикрываю глаза.

На заднем плане продолжаются фальшивые признания в любви.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Херня. Не любишь. Это нелюбовь.

Теперь я это понимаю.

Подхожу к двери, и, так как прятаться больше не собираюсь, резко открываю ее.

Мирон этого не ожидал. Он сидит под ней, как псина, а от резкого рывка падает навзничь. К моим ногам. Но мне плевать.

Я ничего не чувствую.

Никакого сострадания.

Ничего. Хорошего. Все стерлось моментально, одним простым «ты меня продал».

Знаете… все, кто говорят, что измена — это предательство… девочки, вы заблуждаетесь. Вот это предательство. Когда тебя меняют на халупу, тачку и возможность сказать своему кончу-папаше: «отсоси».

Поэтично.

Перешагиваю через Мирона и молча, быстро иду на выход.

Он догоняет меня в гостиной и хватает за руку.

— Юля, стой!

Я резко подаюсь назад. Если честно, то дико противно ощущать его лапы на своей коже, и я транслирую это взглядом, а сама рычу.

— Не смей.

Он замирает.

Вижу на его лице отпечаток страха — бойся. Да, бойся.

Потому что я, в кои-то веки, серьезно.

Мы смотрим друг другу в глаза. Он — со смесью ужаса и шока. Я… если честно, то даже не с ненавистью. Мне противно.

Делаю от него шаг, но Мирон трясет головой и хмурится — пытается вернуть здравомыслие?

— Юля…

— Нет. Не смей произносить мое имя.

— Юля, пожалуйста…

— Пожалуйста? — усмехаюсь зло, — Что, пожалуйста?!

— Выслушай меня.

— Я уже слышала.

— Ты его слышала. Послушай теперь меня. Я все…

— Объяснишь, полагаю?

— Да.

Пару раз киваю, отогнув уголки губ.

— Ну, давай. Попробуй объяснить, как ты продал меня за тридцать сребреников.

Мирон хмурится сильнее, потом делает шаг, но я делаю свой восвояси и выставляю для верности руку.

— Серьезно. Не приближайся, блядь, ко мне.

Он замирает. Потом облизывает губы и хрипло шепчет.

— Я тебя не продавал.

— Да ну? Ты обменял меня на бабки, дорогой.

— Все было не так.

— Нет, Мирон. Именно так, — говорю холодно и четко, — Ты бросил меня между переговорами, сказал, что изменил…

— Не было измены.

— Я в курсе.

Он дергает головой, потому что действительно не понимает. Я хмыкаю.

— Что ты на меня пялишься? Я знаю. Чувствовала, что ее не было.

— Но…

— Но лучше бы была.

Мои слова ставят его еще в больший тупик, а я жму плечами.

— Измену можно понять. Правда. Сложно, но ее можно принять и даже как-то оправдать. Занесло, перебрал, ошибся…

— Я и ошибся!

— Ничего подобного! — повышаю голос, — Это был хладнокровный план! Ты выставил меня за дверь, чтобы добиться своих «высот»! А я тебе под ногами мешалась, да?! Ненужная вещь и…

— Ты не…

— Но я себя именно так ощущала! Все эти два года! — ору, уже не сдерживаясь, — И это твоя вина! Ты все это сделал! Ради чего?! Чтобы иметь больше квадратных метров?! Я тебя, блядь, поздравляю! Имей! Но без меня.

— Я делал это ради тебя! Юля, стой!

Мирон тянет ко мне руки, но я избегаю прикосновений мерзких пальцев, ловко извернувшись и шагнув от него еще дальше.

— Ты разворотил мне душу, ты меня уничтожил… ради меня?

— Я не…

— Нет, малыш. Ты делал это только ради себя и своего эго. Это твой приоритет.

— Юля, я люблю тебя. Я всегда лю…

— Не произноси слов, которых ты не понимаешь. А ты не понимаешь. Ты не умеешь любить, Мирон. Прощай.

Поворачиваюсь, но краем глаза улавливаю очередную попытку себя схватить. На этот раз позволяю. Он держит меня крепко, подходит сзади, упирается носом в волосы и хрипло, тихо, жалко шепчет.

— Лютик, прошу тебя. Я ошибся, это было… это было неправильно, глупо, но… прошу тебя. Дай мне шанс исправить. Не прощай сразу. Не надо. Я всю жизнь готов зарабатывать твое прощение. Но… не уходи… Лютик...

Закрываю глаза.

— Ты говорил, что сделаешь ради «японцев» все?

Он кивает.

— Сделаю.

— Тогда у них есть одна просьба.

— Какая, малыш? Я готов…

Вырываю руку и цежу.

— Никогда больше не появляйся в моей жизни, Мирон. Я не прощу тебя и ни за что к тебе не вернусь.

Все сказанное — приятная, сладкая патока, но я, кажется, с этого дня на диете. Я в них больше не верю. В тебя не верю. А главное — в нас.

— Прощай, Мирон.

Ухожу спокойно.

И знаю, что больше ни одной слезинки не пророню — их просто не осталось, а теперь и смысла больше нет.

Любовь сгорела моментально, оставляя на своем месте лишь уродливое отвращение.