Глава 39

Катя

Некоторое время спустя…

Зал суда выглядит холодным и стерильным. Высокие потолки давят, стены словно сужаются, а воздух густеет от напряжения. Я вижу Кирилла впервые с тех пор, как он вытащил меня из автомобиля и крепко приложил…

Моего красавца-мужа не узнать.

Его плечи слегка сутулые, руки скованы наручниками. Он выглядит уставшим, бледным, но мне не жаль его. Совсем.

Я смотрю на него, не чувствуя ничего.

Пустота.

Гулкая, болезненная, она разрастается во мне, заполняет всё.

Странно, ведь раньше было иначе. Я любила его, была готова на всё ради нашей семьи. А теперь — ничего не осталось.

В зале полный аншлаг.

Последнее заседание в череде разбирательств. Тонны времени, кипы бумаг.

Мне пришлось присутствовать, а вот остальные пришли в качестве зевак.

Коллеги Кирилла, несколько репортёров, даже его мать пришла, сидит в углу, сжимая в руках платок. Она избегает моего взгляда, и это к лучшему. Мне нечего ей сказать.

Кирилл — обвиняемый по делу о растрате и мошенничестве, но не только.

Было еще покушение на меня, на жизнь нашего ребенка… И еще столько фактов, что его уголовное дело стало похоже на «Войну и Мир».

Между нами уже нет Войны, но Мира никогда не будет…

Его адвокаты, ловкие и искусные интриганы, способные хоть самого дьявола признать правым, уже исчерпали все аргументы.

Они пытались представить его едва ли не жертвой обстоятельств. Говорили о «давлении со стороны руководства», о «неправильном управлении» фирмой, о том, что он просто хотел «помочь своей семье».

И все последующие действия моего мужа стали лишь манифестом его отчаяния!

Я прикладываю ладони к ушам, не желая слышать откровенный бред!

Он делал все не по факту, а до! Когда у нас все было хорошо, он воткнул мне нож в спину!

Но факты оказались куда красноречивее их слов…

Свидетельские показания, обнаруженные счета, доказательства перевода средств в офшоры. А ещё — покупка квартиры для его матери.

Я узнала об этом, когда встречалась с адвокатом.

Кирилл купил элитную недвижимость, записал её на мать, но сам исправно вносил платежи. Деньги были выведены из фирмы Егора. Моего Егора.

И это, как оказалось, было лишь вершиной айсберга…

Судья листает бумаги, медленно поправляет очки.

Его строгий голос прерывает тишину, которая на минуту прокралась в этот гудящий улей.

— Подсудимый, встаньте. Вам предоставляется последнее слово, — голос судьи звучит строго, заставляя всех замолчать.

Кирилл поднимается, едва пошатнувшись.

Его лицо побледнело. Он выглядит растерянным, почти испуганным, но я знаю, что это не раскаяние. Это страх. Он боится не за свои поступки, а за себя.

И я впервые вижу лицо моего мужа… Истинное, а не то, которое он демонстрировал миру.

Лицо предателя.

Кирилл встаёт для последнего слова.

Я напрягаюсь, ощущая, как моё сердце сжимается. Что он скажет? Попробует ли оправдаться? Или всё-таки возьмёт на себя ответственность?

— Ваша честь, — его голос звучит хрипло, но он старается выглядеть уверенным. — Я хотел бы сказать… Катя…

Моё имя звучит неожиданно. Я не двигаюсь, лишь смотрю прямо на него.

— Катя, — продолжает он, опустив глаза. — Прости меня.

Эти слова ничего не значат. Они опоздали на несколько месяцев. На год. На всю жизнь.

— Я знаю, что сделал много ошибок. Знаю, что предал тебя. Но я никогда не хотел причинить тебе боль. Никогда.

Суд не может ограничивать продолжительность последнего слова подсудимого определенным временем, но я хочу, чтобы мой муж замолчал.

Никогда больше не упоминал моего имени, не взывал к тому, что сотлело к нему в моей душе.

Он поднимает взгляд, и наши глаза встречаются.

Его взгляд умоляет, а мой — холоден. Внутри ничего не шевелится.

Ни злости. Ни сожаления. Ни боли.

— Я люблю тебя, — добавляет он, словно это что-то изменит.

Любишь? Если это любовь, то мне не нужна такая любовь.

Я вспоминаю, как он лгал мне, как вывозил деньги из фирмы, завел любовницу и попытался избавиться от меня, как плел паутину лжи за моей спиной. Как его любовница заказала нападение на меня, едва не убив моего ребёнка…

Цепляется в мыслях ее имя. Ника.

Её сегодня здесь нет. Её время ещё придёт. Сейчас она в больнице на сохранении. Угроза выкидыша, врачи борются за её ребёнка.

Ирония судьбы, не иначе. Бумеранг, о котором говорила моя подруга Яся, вернулся.

Но даже сейчас я не желаю ей зла. Пусть живёт. Пусть ответит перед законом. Следствие уже доказало её причастность к нападению на меня.

Она не уйдёт от ответственности.

Судья стучит молотком, возвращая порядок. Я больше не слушаю. Всё важное уже сказано.

* * *

Итог ожидания судьи закономерный, но Кирилл и его мать были удивлены, не скрывая этого.

— Суд постановляет признать подсудимого виновным…

Дальше было оглашение приговора.

Кажется, бесконечное… тяжелое, но такое нужное.

Каждое слово звучит чётко, будто удары молота по металлу.

Кирилл виновен в растрате, мошенничестве, подделке документов, покушении на убийство. Полная конфискация имущества.

Обязательное возмещение ущерба.

Реальный срок по пределу, который просил прокурор в обвинительном заключении.

Мои адвокаты хлопают в ладоши, радуясь хорошо проделанной работе.

Я сжимаю руки, чтобы не показать, как они дрожат. Не от волнения. От облегчения. Справедливость восторжествовала.

Меня обнимает Егор.

Он все время был со мной, и без него я бы не смогла…

Его фигура внушительная, взгляд сосредоточен. Он словно стена, о которую я могу опереться.

— Всё в порядке? — его голос спокойный, но я чувствую скрытую тревогу.

Я киваю, хотя внутри всё ещё бурлит. Я рада, что это закончилось. Но воспоминания останутся надолго, как шрам после глубокой раны.

Глава 40

Катя

Гул голосов после оглашения приговора будто растворяется в хлопках дверей и стуке шагов.

Люди покидают зал суда, некоторые с любопытством поглядывают на меня, словно ищут во мне виновницу всего случившегося.

Я стараюсь не поднимать глаза, но напряжение, будто железный обруч, сжимает грудь.

Кирилла уже увели.

Его лицо перед этим стояло перед глазами, выжженное в памяти. Но мне нечего ему дать — ни прощения, ни любви. Только пустота.

Я делаю несколько шагов в сторону выхода, когда резко слышу голос:

— Ты! Стой!

Останавливаюсь. Этот голос я узнаю сразу.

Галина Валентиновна, моя свекровь. Вся взбудораженная, с горящими глазами, сжимает сумку так, что побелели пальцы.

Её шаги звучат громче, чем она идёт в мою сторону.

— Ты уничтожила моего сына, дрянь! — резко выкрикивает она.

Я невольно поворачиваюсь. Зал постепенно стихает, оборачиваются даже те, кто спешил уйти.

— Ты уничтожила его жизнь! — голос свекрови становится громче, перекрывая шумы зала. — Развалила семью, засадила его за решётку. Ты вообще понимаешь, что натворила?

Люди начинают останавливаться.

Чьи-то взгляды цепляются за нас. Я чувствую, как всё это лишает меня сил, но уходить нельзя — она не отстанет.

— Он сам виноват, не я заставляла его красть у родственника!

— Если бы ты не была такой бесполезной женой, он бы никогда не пошёл на это! Никогда бы не попал в тюрьму!

Я готовлюсь ответить, но тут вмешивается Егор.

Галина — его родная сестра, но рожденная от другого мужчины.

Я узнала это лишь недавно, хотя ухо сразу резало то, что у них с Титовым разные отчества…

Егор сам мне рассказал, как мать просила его не обижать Галочку.

Егор пожалел нерадивую родственницу, пригрел Кирилла, как змею на груди.

— Хватит, Галина! Молчи, или я за себя не ручаюсь!

Тут вперед выступает сын Галины и родной брат Кирилла, который уже целую вечность не общается с матерью и во всем завидует моему бывшему мужу.

Но, беда, как известно, объединяет…

— Мам, хватит! Что ты не видишь, с кем Кир пытался работать и жить! Это же гады, пауки в банке, которые любого сожрут!

— Заткнись, щенок, — рявкает на него Егор.

Мой взгляд сразу направляется к нему. Его лицо настолько холодное, что я бы сама отступила, окажись на месте Галины.

— Что ты здесь устраиваешь, Галина? — его голос звучит низко, твёрдо.

— Это моё дело, Егор! — она почти переходит на крик. — Это мой сын!

— Твой сын сидит в тюрьме не из-за Кати, — жёстко говорит он, не повышая тона. Каждое слово звучит, как выстрел. — А из-за того, что украл миллионы. Угрожал женщине. Организовал нападение. Всё это он сделал сам. Ты поняла?

— Ты не можешь вот так просто всё бросить! — её голос срывается.

— Могу, — спокойно, но с явной угрозой отвечает Егор. — И поверь, я сделаю плохо тебе и твоему сыночку, который тут как петух выступает, если ты подойдёшь к Кате ещё раз.

Галина замирает. Её лицо краснеет, но слова застревают в горле. Она бросает на меня взгляд, полный ненависти, и резко разворачивается.

Уходит, едва сдерживаясь, чтобы не хлопнуть дверью.

— Всё нормально? — Егор смотрит на меня, его глаза тёмные, напряжённые.

— Да, — выдыхаю я, чувствуя, как подкатывает слабость.

— Пойдём, — он кладёт руку мне на плечо, ведёт к выходу. — Ты слишком через многое сегодня прошла. Поехали домой, — говорит он.

Моя бывшая родня жмется в сторону, где сидят красные адвокаты Кирилла, уже обдумывая как обжаловать приговор…

Но с Кириллом покончено. Ника тоже скоро ответит за всё.

А я… Я снова начинаю жить.

В машине я смотрю на свои руки, сцепленные в замок, и думаю о том, как он защитил меня. Внутри всё ещё остаётся напряжение, но рядом с ним я чувствую себя в безопасности.

Дома мы все выдыхаем.

Такая дикая усталость наваливается, будто бы мы провели в зале суда несколько дней, а не часов…

— Вот всё и закончилось, — говорит он. Его голос мягче, чем обычно.

Я вдруг расширяю глаза от неожиданного движения внутри, у меня в животе…

Охаю и кладу руку на живот.

Внутри что-то и правда шевелится. Лёгкое, едва ощутимое движение.

— Егор… Малыш. Он пошевелился.

Он смотрит на меня, а я улыбаюсь.

На его лице появляется удивление. Он медленно поднимает руку, как будто боится сделать что-то не так, и кладёт её туда, где моя рука.

Егор уже знает, что у нас с ним будет сынок. Долгожданный. Его первенец и мой.

И речи нет о том, что малыш будет знать своего настоящего отца.

Нет, никогда Кирилл не увидит его. Егор не позволит…

— Серьёзно? — его голос звучит так тихо, что я едва слышу.

— Да, — киваю я, чувствуя, как внутри всё снова оживает.

Егор закрывает глаза на секунду, будто пытается осознать это.

Когда он открывает их, в них нет ничего, кроме нежности и счастья.

— Это… самое лучшее, что могло со мной случиться, — говорит он, его голос дрожит.

Его рука остаётся на моём животе, пока другая обнимает меня за плечи.

Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Это слеза радости. Мы будем счастливы. С ним — это неизбежно.