Глава 22. Солнышко

Интересно, Захар заметил, как у меня дернулось нижнее левое веко от сравнения Милого Ангела с мамой?

Неплохо.

Ангелина отлично впишется в высшее общество тех жен, которые удачно вышли замуж и годами оттачивали в беседах друг с другом мастерство мягкого ехидства.

— А я тебе, что, папа? — Захар со снисходительной нежностью смотрит на Ангелину, которая незамедлительно краснеет.

Он раньше так и на меня смотрел, ведь я тоже по молодости часто говорила наивные глупости, которые теперь стали для меня непозволительной роскошью.

Любовь мужчины прощает глупость.

— Ой, — переводит взгляд на Захара, который вскидывает бровь, и округляет глаза, — нет! Я… не про это же! — теперь смотрит на меня. — не про возраст, — смущенно смеется. — Как неловко-то вышло.

Краснеет пуще прежнего и так реально играет смятение, что даже я почти в него верю. Вот теперь мой выход.

Дожидаюсь, когда официант плеснет мне в стакан воды и говорю:

— Я действительно старше тебя раза в два, — пожимаю плечами, — так и есть. Почему я должна я обидеться?

Главное без ехидства. Без злорадства. Без обиды. Даже самая страшная акула в женском море теряет все свои острые зубы, когда принимаешь ее язвительность и соглашаешься с ним, а не пытаешься укусить в ответ.

— Ну, я… — Ангелина теряется и смотрит на Захара в поисках поддержки, — я же так и знала… что наговорю глупостей, — утыкается лбом в его плечо и шепчет. — Вот честно, мне лучше молчать.

Ты же моя сладкая. Как ловко ты спряталась за спиной Захара, которому так нравится, когда женщина признает свою глупость и наивность.

Я тоже на этом играла.

Внутри меня все сгорает в черном пламени ревности. Надеюсь он выжжет все холодного пепелища, а иначе я сойду с сума.

— Ну, я не обижен, что буду постарше тебя, — Захар смеется и смотрит на меня с самодовольной ухмылкой.

Как же я хочу кинуть в него стаканом, а после разбить кувшин с водой о его голову, а затем откусить ухо, и пусть меня, всю окровавленную и хохочущую, тащат прочь охранники.

Ненавижу его. Он заменил меня и будто забыл, как смеялся в прошлом над моими нелепыми глупостями и как снисходительно целовал в макушку, когда я искала в нем ласку и поддержку.

— Но к сплетням ты должна быть готова, в том числе и о разнице в возрасте, — делаю глоток воды и вновь смотрю в жестокие глаза Захара, — в открытую, конечно, побоятся говорить, но все же все эти пересуды могут ранить Ангелину.

Что ж побуду заботливой мамочкой. Этой ласковой и заботливой тактикой подчеркну и для самого Захара его роль в жизни Ангелины. И их разницу в возрасте. Он для нее не ровесник.

Да, он хорош собой, в нем чувствуется сила, энергия и высокое либидо, но он не ровесник, и перекос в этих отношениях посерьезнее, чем был у нас. Намного серьезнее.

— А тебя? — спрашивает Захар. — Тебя саму-то волнуют эти сплетни и слухи?

— Я уверена, что со мной все резко захотят пообщаться после того, как наш развод будет официально оглашен, — отвечаю честно. — Захотят узнать грязные подробности. Обязательно пожалеют, но лишь с целью выведать, как так получилось, что Ярмоловы разводятся.

— А ты что? — Захар не сводит с меня взгляда.

— Ну, — отставляю стакан и тоже смотрю Захру прямо в глаза, — я скажу лишь то, что… — мне надо срочно придумать ответ и одолеть слезы, что подкатили к горлу, — что…

— Ты должна ответить, что это не их дело, — перебивает меня Захар, и у меня аж кончики пальцев немеют от его тихого и грозного голоса. — Не надо ничего придумывать, Валюш. Это же просто.

— Отошла от меня! — слышу разъяренный голос Власа Игнатьевича. — Господи, я вам не инвалид. Да чтоб вас черти драли!

Я оглядываюсь. К нашему столику разъяренно семенит мой свекр и тащит за собой стойку с капельницей.

— Отвали, кому сказал! — оборачивается на испуганную девушку-хостесс. — Ты не в моем вкусе!

— Это… — сдавленно сипит Ангелина.

— Мой отец, — мрачно отвечает Захар. — Солнышко…

Я вновь разворачиваюсь к Захару, рефлекторно отзываясь всем телом и душой на его “солнышко”, которым я была раньше, но понимаю, что он обращается не ко мне, а к Ангелине.

Он замечает то, что я среагировала на его ласковое прозвище, кидает на меня беглый и напряженный взгляд, и за эту секунду у меня все обрывается в груди.

У него есть новое солнышко, а старое он списал в утиль. Я его больше не грею.

Он опять подается к Ангелине:

— Он сложный и за языком не следит. Не надо на него обижаться. Он пожилой человек…

— Что ты там шушукаешься?! — рявкает Влас Игнатьевич на весь зал. — Господи!

Я задерживаю дыхание, предчувствуя очередную грубость скандального свекра.

— И этой ссыкухе ты уступила свое место, Валя?! — Влас Игнатьевич полон возмущения и гнева.

— Ты не мог его в клинике закрыть под охраной? — тут я не могу себя сдержать от сердитого шепота.

— Я не боюсь своего отца, — у Захара дергается в раздражении верхняя губа. — А ты бы уж могла поднабраться за все эти годы терпения к моему старику.

— На темненьких, значит, потянуло? — Влас Игнатьевич останавливается перед нашим столиком и тяжело дышит, исподлобья глядя на бледную Ангелину.

— Здравствуйте, — тянет она и прячет руки под стол.

— Хренаствуйсте, — фыркает Влас Игнатьевич и тяжело опускается на стул рядом со мной. Переводит на меня тяжелый взгляд. — Под охраной, значит?

— Каждый раз забываю, какой у вас хороший слух, — вновь тянусь к стакану с водой.

— Ты бы, наверное, первая меня потащила в дом престарелых, да, Валя? — хмыкает Влас Игнатьевич. — Не переживай, дорогуша. Теперь не ты будешь обрабатывать моего сына на то, что надо мерзкого старика сдавать в дом престарелых под охрану, — криво улыбается Ангелине, — а вот это чудо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍