Глава 23. Народная мудрость

— Стейк, — Влас Игнатьевич поднимает взгляд на официанта и недовольно отталкивает от себя тарелку с румяным куском мяса, — на вкус как гавно мамонта! Я такого отборного дерьмища даже в больничке не жрал!

Ангелина сидит, пунцовая как милая помидорка, а Захар терпеливо и исподлобья смотрит на отца.

Эта их связь меня всегда удивляла. Две агрессивные сволочи, два моральных урода, но, тем не менее, между ними чувствуется та сама отцовско-сыновья связь, о которой любят мужики болтать, когда мечтают о сыне.

Как бы отвратительно себя ни вел Влас Игнатьевич, Захар никогда не вызверится на него, а я вот на грани.

— Забери это дерьмище! — Влас Игнатьевич протягивает тарелку со стейком официанту, — или я сам пойду и нахрен руки отрублю этому дилетанту.

— Мне теперь очень боязно, — шепчет Алина, решив все же заговорить с Власом Игнатьевичем, — вдруг вам и мое мясо с соусом из сливочного масла и свежего розмарина не понравится?

— Я бы боялся, если ему понравится, — хмыкает Захар, — он же начнет на каждый ужин приходить без приглашения.

— Ты умеешь мясо готовить? — Влас Игнатьевич разворачивается ко мне и капельница на стойке медленно покачивается. — Со сливочным мясом и…

— Розмарином, — тихо подсказывает Ангелина, и с ласковой улыбкой добавляет, — я могу научить. Ничего сложного. главное мясо не передержать…

— Не умею, — я тоже разворачиваюсь к Власу Игнатьевичу. Я начинаю терять терпение. — Женщины в ваших семье — не кухарки…

По острому и злому взгляду Власа Игнатьевича, я понимаю, что зря припомнила ему слова его мертвой жены, но слово, как говорится, не воробей.

— А твоему мужу-то было важно, чтобы ты мяса ему жарила да борщи готовила, — Влас Игнатьевич щурится. — А ты все это прощелкала клювом, — вскидывает руку в сторону Захара, — не могла ему куска мяса пожарить раз в неделю?!

— О, боюсь, что дело не только в мясе и борщах, — усмехаюсь я.

Я не могу с собой ничего поделать. Влас Игнатьевич бесит меня до черных мушек в глазах и дрожи в руках. Я думаю, что он бы точно выиграл первенство в конкурсе противных и мерзких старикашек.

— Не сосала, что ли? — буднично спрашивает Влас Игнатьевич.

Я аж рот открываю, а в ушах нарастает гул. Давление подскакивает. Он сказал это вслух? И не постеснялся?

— Пап, — Захар, наконец, вмешивается. Голос недовольный. — Мы же за столом.

— В принципе, — Влас Игнатьевич игнорирует замечание сына, — есть же такая мудрость муж должен уходить с полным желудком и пустыми…

— Это просто невозможно, — я прячу лицо в ладонях, а после меня все же охватывает яркий и огненный гнев. Я рявкаю в морщинистое лицо Власа Игнатьевича, — уж с вами я не буду обсуждать нашу интимную жизнь. Да как вы смеете говорить такие гадости за столом? За ужином? Где ваши приличия? Вам бы уже о вечном подумать, а вы туда же!

— Если тебе интересно, то у отца две любовницы, — заявляет Захар и откидывается на спинку стула. — Одна по четным дням, а вторая по нечетным.

У меня сейчас пар из ушей повалит.

— Это уже ни в какие ворота, — я перевожу взгляд на Захара. — Знать не хочу, сколько у твоего отца любовниц.

Ангелина сидит с круглыми глазами. Красная до кончиков ушей. Сипит:

— В вашей семье очень темпераментные мужчины.

И меня кроет. Одну Ангелину я бы вытянула, но не в паре с чокнутым и бесстыдным стариком, чье агрессивное безумие и на меня перекинулось.

— Значит, тебе не только борщи наяривают, но и бубенцы твои полируют?! и, видимо, отлично это делает?

— Не жалуюсь, — Захар одаривает меня усмешкой.

— Тогда, может, она и твоему отцу в штаны заглянет? — цежу я сквозь зубы. — Ей же нравятся темпераментные старики.

Взгляд Захара становится острым, как лезвие опасной бритвы. Я опять проиграла. Я опять была слишком самонадеянной, поэтому решаю спастись тактическим отступлением.

Отбрасываю салфетку и встаю:

— Отойду припудрить носик, — а голос у меня такой, будто я собираюсь кого-то убить.

— Это, кстати, все закономерно, — заявляет Влас Игнатьевич и вылавливает из моей миски с салатом длинный узкий листик руколы. — Почему-то женщины к пятидесяти нижними ласками не хотят радовать. Это их общая беда. Даже отъявленные шлюхи закрывают рот на замок.

Я торопливо шагаю мимо столов. Если я задержусь еще на пару секунд, то я точно сяду в тюрьму за тройное убийство.

Я немного прихожу в себя лишь тогда, когда в третий раз умываюсь холодной водой. Дыхание выравнивается и сердцебиение успокаивается.

— Ты не должна все так близко к сердцу принимать, Валентнина, — воркует рядом Ангелина, которая, похоже, увязалась за мной, а я и не заметила, — Влас Игнатьевич — пожилой человек. И, кстати, я на тебя тоже не в обиде. Я все понимаю. Возьми, — протягивает мне салфетки. — Ты, кстати, молодец, что тоналкой и тушью сегодня не пользовалась, а то сейчас бы все потекло. Лучше быть бледной, чем с черными кругами под глазами. Как панда.