Глава 25. Ты бы выбрал меня?

— Уходить от жены к любовнице моветон, — заявляет отец. — У тебя мозги хоть немного работают?

Меня уже давно не трогают его оскорбления, его бубнеж и его попытки воспитывать меня. Старый, немощный и капризный дедок, который свою жизнь почти уже прожил.

— Сам разберусь, — отвечаю спокойно.

Он всегда был громким и злым, но сейчас мне все равно на его недовольные крики. Я давно не мальчик, а папа из грозного мужика превратился в старика с капельницей.

Однажды и я таким буду, ведь меня так часто сравнивают с отцом.

— Разводиться из-за тупых потрахушек… — кривится он, — тебе сколько лет? Мужики в твоем возрасте спокойно живут с женой, а развлекаются на стороне, и никому в голову не приходит, — повышает голос, — разводиться! Это что еще за бред?!

— Ты сейчас про себя говоришь? И про свою семейную жизнь, в которой ты не разводился, но с удовольствием погуливал?

— Брак после определенного возраста не про удовольствие, да, — соглашается отец и щурится. — Ну, не любят женщины после климакса свои рогатки раздвигать и рты раскрывать, но это не повод разводиться. Твоя мать умерла приличной замужней женщиной.

— Ну да, — я усмехаюсь, — и после похорон этой приличной женщины ты поехал к одной из своих шлюх, но зато… похоронили мы замужнюю женщину.

— Я любил твою мать, — по морщинистому лицу отца пробегает темная тень ярости.

— Да ты что? — отправляю в рот кусок мяса и медленно жую, не спуская взгляда со моего старика.

Нет. Во мне нет к нему злости или какой-то сыновьей обиды. Я уже это давно перерос, и жизнь давно меня научила, что люди по своей сути — мрази. Кто-то в меньшей степени, кто-то в большей.

Хмыкаю.

Все же мой младший брат Демьян сделал в свое время правильное решение, когда ушел из нашей семьи, отказался от всех родственных связей и заявил отцу, что он будет жить своим умом.

Интересно, как он.

Господи, с чего вдруг я сейчас вспомнил-то о брате? Столько лет мне было начхать на него. Кто он, что он и где он, а сейчас заинтересовался его судьбой.

— Я любил твою мать! — повторяет отец.

— Мама принимала тебя таким, какой ты есть, — пожимаю плечами. — Может, продалась за твои бабки, а, может, любила.

И ведь мать, пусть поплакала тогда, но не предпринимала попытки общаться с Демьяном, будто он умер.

— Я же тебе не тупой кобель, — шипит папа, — я никогда в открытую с другими женщинами… а ты… Ты женится на шлюхе собрался!

— Я думаю, мама знала.

Кстати, мясо — неплохое, и я совершенно не согласен с тем, что стейки здесь на вкус как дерьмо.

— Даже если так, то не вякала, — папа бьет по столу кулаком. — Ты, что, свою жену не можешь приструнить?

— Она же пришла на ужин, — хмыкаю я. — То, чего мне нужно от нее сейчас, я получу. Я понимаю, пап, у тебя мозги уже не так резво работают, но я повторюсь. Специально для тебя. Я больше не вижу в Валентине жену. Ты видел в моей матери жену, а я — нет. Вот и все.

Вот сейчас я при упоминании Валентины начинаю раздражаться. Гнев поднимается будто из глубин живота горячей волной, а затем обжигает легкие. Я медленно выдыхаю:

— У нас будет спокойный, приличный развод без скандалов и без этой глупой женской вражды, — откладываю вилку, — без вражды и обид детей. Без всего этого говна. Я так хочу и так будет. Только ты продолжаешь воду мутить своими тупыми советами, как я должен жить.

— А ведь могла бы просто тебе сосать по расписанию, — пап откидывается назад и качает головой и складывает руки на животе, — сосать да борщи варить.

И ведь в морду этому старому уроду не дашь, и он знает, что я не позволю себе сломать ему челюсть. И бессовестно пользуется этим.

— Ты же ее любил, Захар, — голос отца становится неожиданно спокойным и холодным, будто ко мне опять вернулся отец из прошлого.

— Так ты тоже маму любил, — поднимаю взгляд. — Ну, по твоим словам.

— Я сюда не о твоей матери пришел говорить! — он резво подскакивает на ноги и ловко хватает стойку капельницей, когда та падает в сторону. — Не твое дело, щенок, что у нас с ней и как было! Да, были у меня другие женщины! И красивые, и молодые! И любили меня безбожно, но у меня даже мысли не проскальзывало разводиться! Потому что должны быть приличия!

— В задницу твои приличия, — я тоже встаю и подаюсь в сторону отца. — И я хочу, мать твою, развода. Мне больше неинтересна ее стареющая рогатка и ленивый рот, который может только о удобрениях говорить и о том, что гортензию опять тля сожрала. С меня хватит. И раз она не может быть той женой, которой должна быть, то станет бывшей женой, которая не будет лишний раз вякать.

— Я одобрил этот брак! — гаркает папа и я вижу, как из его рта летят брызги слюны.

Какой же он стал жалкий. Был сильным, страшным и властным мужиком, а превратился в мерзкого старика.

— И зря это сделали, — слышу голос Валентины за спиной. — И меня, — она обходит стол и садится с прямой спиной, — все эти годы терзал один очень нехороший вопрос, — смотрит на меня с мягкой решительностью. — Ты позволишь мне его задать?

Я знаю, о чем она хочет спросить. Я прожил с этой женщиной слишком много лет, и иногда кажется, что могу читать ее мысли.

— Спрашивай, — опускаюсь на стул.

— Если бы отец не одобрил мою кандидатуру тебе в жены, — взгляда не отводит, и в глазах нет вызова или агрессии. Только женская печаль, — то… — делает паузу, чтобы выдохнуть, — ты бы согласился с этим решением? Или бы выбрал меня?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍