Глава 33. Женщина

Вопрос о доме и что я надумала задан с целью проверки, но я не совсем понимаю, на что именно Захар меня проверяет сейчас.

На подчинение?

На здравомыслие, которое подсказывает, что не стоит сейчас психовать и говорить, что мне этот дом не нужен?

На сентиментальность, которая не позволит бросить дом, где я была счастлива?

На женскую глупую самоотверженность, которая требует защитить семейное гнездо от посягательств хитрой наглой антилопы Ангелины? Даже старые тигрицы защищают свою территорию до последнего вздоха.

Я почему-то задерживаю взгляд на руке Захара, которая медленно подносит чашку с кофе к губам.

На пальцах. Они ловко и крепко держать ушко белой чашки.

Медленно выдыхаю через рот, потеряв нить моих мыслей, потому что их оттеснило внезапное воспоминание из очень далекого прошлого: Захар сует мне в рот пальцы, прижавшись сзади, и хрипло рычит в ухо:

— Твой котик вернулся.

Да, я называла его котиком, а я совсем забыла.

Во рту незамедлительно выделяется слюна, а к щекам опять приливает кровь. Я опять сижу красная перед Захаром, который возвращает руку на подлокотник, и вскидывает бровь.

Он уловил флюиды моего смущения, потому что смотрит на меня напряженно и с некоторой долей любопытства. С чего это вдруг я уже краснею второй раз.

С первым румянцем на щеках все понятно. там кружевные трусы на морде постороннего мужика виноваты.

А второй?

Я краснею сильнее от пристального и изучающего взгляда Захара, который пытается сейчас разгадать мои мысли.

Надо кончать с этими гляделками. Какого черта вообще происходит? То, что ыбло в прошлом, пусть останется в прошлом.

Только я хочу открыть рот и сказать, что я хочу свалить из этого дома куда угодно, хоть на Камчатку, Захар с тихим звуком ставит чашку на блюдце, и я опять переключаюсь на его пальцы.

Куда он только этими пальцами не лез, и как же меня всегда удивляло то, что у Захара совершенно не было никакого стыда или брезгливости.

Я стискиваю зубы и мне кажется, что у меня сейчас лицо расплавится. Он горит, и коснись к нему, можно обжечься, а потом, когда Захар проводит по краю чашки средним пальцем, на меня обрушивается мощная волна жара, а после низ живота пробивает болезненный спазм.

Да, именно болезненный, и мне на секунду кажется, что я чувствую свои внутренности: матку и яичники, в которые словно устремилась вся моя кровь.

Это больно.

Если долго отлежать руку, то потом кровь будто плавит мышцы, и вот у меня что-то похожее: к спящим внутренностям хлынула горячая кровь, и они будто разбухли.

Это меня пугает.

Это не сладкая истома, которая растекается по животу от нежных поцелуев, влажного шепота и жарких объятий.

Это — боль. Тянущая, глубокая боль, которая теперь охватывает и сухой многолетний бутон между моих напряженных и сведенных вместе ног.

Мне больно.

Запустился тот процесс, который заглох больше года назад после долгой гормонотерапии, попыток найти решение от зуда, от внезапных вспышек жара и озноба, слабости, тошноты.

Заглох, и завелся именно сейчас, и я потерялась в пространстве и времени, потому что еще и в мозг ударило.

Захар молчит. Наблюдает, выжидает, гадает и оценивает ситуацию.

Это унизительно.

Если он сейчас допрет своими мужицкими мозгами, то худшего унижения для женщины в моем положении не придумаешь.

Он мне изменил.

Его антилопа беременна.

Он собирается создать новую семью, а я…

А я возбудилась от его пальцев, которые поглаживали край чашки. Год, черт возьми, год! Год во мне все высыхало, скукоживалось, трескалось, а сейчас с болью наливается кровью и распухает болезненными спазмами.

Мы вспомнили, что мы еще живы.

Что мы — женщина.

Что Захар — мужчина.

И что в гостиной сейчас — никого.

Инстинкты, наконец, проснулись, и у меня даже обоняние обострилось. Я улавливаю в воздухе парфюм: строгий древесно-земляной с тонкими нотками ванили, которая звучит не сладко, а благородно.

Я раньше любила утыкаться лицом в подмышки Захара, и вместе с глубоким вздохом заполнять легкие не только его дорогим парфюмом, но и его пряным мускусным запахом.

Я с трудом поднимаю взгляд пальцев Захара на его невозмутимое лицо, и тихо заявляю:

— Сегодня явно… магнитные бури… давление скачет и суставы крутит… Наверное, еще погода сменится.

Понял он или нет?

Он лишь немного прищуривается, выдерживает мучительную паузу, в которой он будто читает мои мысли, и тихо говорит:

— Ты не ответила на мой вопрос, Валюш.

Точно. Он же задал мне вопрос о доме, в котором я прожила так долго и в котором витают тени прошлого счастья и уюта.

Это ведь мой дом.

Я откажусь от него?

— Если… — я должна задать этот непростой вопрос, чтобы выяснить планы Захара, — если меня тут не будет, то… ты сюда запустишь Ангелину? Она станет хозяйкой этого дома?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍