Глава 35. Я промолчу

— Ты не посмеешь…

Я вскрикиваю, когда он ловким и грубым рывком за предплечье дергаем меня к себе из кресла. Его злой и резкий выдох обжигает мое красное лицо:

— Я тебя предупреждал.

Новый спазм внизу живота. Тянущий, пронизывающий все органы.

Я хочу залепить Захару пощечину, но я не успеваю, потому что в следующую секунду он молча закидывает на массивный мягкий подлокотник дивана животом вниз.

А затем следует четкий и выверенный удар по моей пятой точке.

Это не милый и игривый шлепок по вредной попке.

Не-а.

Острый резкий удар, который будто вспарывает кожу и мышцы. Я вскрикиваю. Громко и отчаянно.

Только я хочу взбрыкнуть, я получаю второй удар на шумном яростном выдохе Захара. Когда ремень касается моей попы, низ живота скручивает.

На третьем ударе я теряю связь с реальностью от боли и спазма, который расходится болезненной волной судорог от кончиков пальцев и до макушки.

Четвертый удар я уже не чувствую за мощной конвульсией, что вырывается из моей утробы, которая около двух лет была мертвой и сухой.

Я кричу.

Да, от унизительной экзекуции я рванула гранатой, но в этом нет удовольствия. Во мне будто прорвался нарыв.

Я не замечаю, как в рыданиях сползаю на пол к ногам Захара, который неторопливо заправляет ремень в брюки, и плачу я не от стыда, обиды или злости.

Это слезы потрясения будто после воскрешения из мертвых, и оно не может быть приятным, сладким и волшебным.

— Валь, я тебя предупреждал, — Захар застегивает ремень и возвращается в кресло. — Если ты не понимаешь слов…

Я вою в ладони, всхлипываю и выпускаю из себя все это напряжение, которое накопилось во мне за два года.

В эти два года я не была собой.

В эти два года каждый день для меня был мукой и испытанием.

В эти два года я просыпалась рядом с Захаром в страхе, что он полезет ко мне с поцелуями, а не смогу сдержать в себе тошноту.

В эти два года я хотела лишь того, чтобы никто меня не трогал.

— Тебе не помешает переодеться, — разочарованно вздыхает Захар

Я недоуменно выглядываю из-под пальцев и шмыгаю.

— Ты обмочилась, Валюш.

Он не понял.

Они ни черта не понял.

Он сначала пятнышка не заметил на юбке из-за своего возмущенного мужицкого эго, а затем не понял, что орала я не от его порки.

Это так по-мужски.

Пока мужик тешит свое эго, наслаждается властью и наказывает за дерзость, женщина проживает катарсис, причиной которого становится именно этот тупой и агрессивный мужлан.

Захар увидел в моей влажной юбке недержание и испуг, и у него даже мысли не проскользнуло, что он мог меня спровоцировать на возбуждение.

Или он запретил себе об этом думать? Ведь столько раз я будила в нем разочарование, недоумение и злость тем, что никак не реагировала на его ласки и поцелуи.

Он принял и свято уверовал в истину, что он больше для меня неинтересен. Что я охладела к нему окончательно и бесповоротно.

Но я и сама так думала, но Захар же упрямый носорог, и если у него укладывается в голове какая-то его правда, то он не откажется от нее.

И сейчас его правда — я не могу хотеть его и я не вижу в нем мужчину. Невероятно возмутительная и жестокая “правда”, но… я промолчу.

Промолчу, как молчала, когда в уборной плакала после “по-маленькому” от зудящей боли.

Промолчу, как молчала о том, что украдкой машу на свой персик специальные интимные крема с гормонами.

Промолчу, как молчала о том, что мне иногда было тяжело даже просто сидеть за обедом.

Промолчу, как молчала о том, что меняю уже третьего гинеколога в поисках хорошего специалиста.

Промолчу, как молчала о том, что по утрам перед пилатесом я сдавала кровь на гормоны и мазки.

Промолчу, как молчала о тошноте, слабости, потливости и о том, что не просто так меняла парфюм.

Старые духи стали подванивать прелой соломой и лошадиной мочой, потому что мой запах тела изменился.

Промолчу, как молчала о том, что я смотрела в зеркала и плакала.

Тогда мне было стыдно и страшно. Да это не проблемы Захара. Он же мужчина. Он все равно не поймет, а мне говорить о таком неприятно и даже противно.

А сейчас он не должен знать о моем маленьком секрете, потому что… не доставлю я ему такого удовольствия вновь быть для меня желанным. Много чести.

Пусть лучше думает, что я обоссалась.

Я переживу. Мне после ужина с его антилопой ничего не страшно.

— У меня есть и с этим проблемы, — вытираю слезы и отвожу взгляд.

Надо сыграть стыд.

Внизу живота нет больше боли, но и ощущение сухой пустоты меня тоже покинуло. Там мягко, тепло и даже я бы сказала, что упруго.

Вздрагиваю, когда слышу трель домофона, что звучит из глубины фойе.

— А вот и адвокат, — Захар смотрит на наручные часы. Поднимается на ноги, одергивая манжету рубашки с черными запонками, и сердито смотрит на меня, — ты останешься в таком виде, Валюш? Тебя не будет смущать мокрая юбка?

Мужчины совершенно не знают женщин.

Не понимают их, и теряются, когда женщины начинают юлить, что-то скрывать и отбиваться.

Они не приходят к сложному поиску причинно-следственных связей. Это только женская фишка.

Мужчина просто согласится, что его разлюбили, что его больше никогда в жизни не захотят, что его теперь ни за что не порадуют смачной дикой близостью и что он стал гадкой жабой для жены в постели.

Никто не хочет быть гадкой жабой, особенно тестостероновые мужики в пятьдесят лет.

Вновь трель домофона.

— Я пойду встречу человека, — заявляет Захар и размашистым шагом покидает меня.

В гостиную выглядывает Анна. Смотрит на меня, ничего не спрашивает и краснеет.

Вот она все поняла, потому что сама женщина.

— Ты ему ничего не скажешь, — проговариваю тихо и четко.