Глава 41. Подруга

— Даже не знаю, — подпираю лицо кулачками, — кого хочу больше… девочку или мальчика?

Я бы, конечно, предпочла, чтобы передо мной сейчас сидела Валентина, а не ее дочь, потому что со Снежаной особо не злорадствуешь.

Эта дура ради отца готова со мной дружить и в рот заглядывать, лишь бы не потерять папулю, но она зря верит в то, что я соглашусь делить Захара с ней или с кем-то еще.

У нас с ним будет наш ребенок, а эти великовозрастные детки и громкие внуки отойдут в сторону.

Захар — мой.

И пусть я не совсем представляю, каково это быть матерью и пока не ощущаю великих чувств к той фасолинке, что мне показали на узи, но… эта фасолинка поможет мне со временем окончательно и бесповоротно забрать Захара себе.

Благо Валентина мне отлично подыгрывает.

Я боялась, что она решит показать мне, какая она львица, но… эта тетка просто феерическая идиотка.

Она даже просто из вредности не пытается вернуть Захара.

— Наверное… Захар бы хотел мальчика, — говорю я, а Снежка с улыбкой кидает себе в чашку пару кубиков сахара. Придвигаю к ней свою чашку чая, — ой, и мне, пожалуйста.

— Папа любил и любит Матвея и меня одинаково, — Снежка покорно кидает и мне сахара и даже размешивает его. Поднимает заискивающий взгляд. — Я думаю, ему неважно.

Любит?

О, милая моя, после моего ребенка вы с Матвеем перестанете быть для папули особенными детками.

У мужиков просыпается совсем другая любовь к поздним детям. Она более яркая, более глубокая, более отчаянная. По молодости завести детей — обыденность, а в пятьдесят поцеловать маленькие пяточки — уже чудо.

— Да, Захар не тот мужчина, который делит детей, — соглашаюсь я и делаю несколько глотков ароматного цветочного чая. — Мне так с ним повезло…

Мечтательно улыбаюсь.

Снежка непробиваемая. Она не возмущается, не ревнует и не обижается. Я все-таки та любовница, которая смогла увести ее отца от ее матери.

Или Валентина прощелкала клювом не только с мужем, но и со своими детьми? Хотя… очень может быть.

Ленивая и зажравшаяся тетка, которая поверила в свою уникальность, в свою особенность и в то, что все должны плясать вокруг нее, а она сама ничего не должна.

Мужа порадовать кофе, который он любит пить по утрам?

Нет. Зачем? Я же королева, и проявить заботу и внимание к мужу не стану. Мне лень. Лучше пойду покопаюсь в грязи.

А потом такие дуры удивляются, а почему мой муж ушел от меня? Почему мой муж променял меня на другую?

Да потому что у других, дорогие мои, мозгов побольше и они умеют замечать в мужиках тот голод, который с годами становится сильнее и агрессивнее.

Голод к близости.

Голод к ласке.

Голод к заботе и вниманию.

Голод к сюрпризам.

Важны не сами котлеты и пюрешечка, а важно то, что эту котлету и пюрешечку приготовили специально для тебя.

Важен не сам кофе, а то, что его сварили для тебя.

Это же, блин, элементарно. Это не какая-то особенная наука любовниц. Это простые вещи, которые должна понимать любая женщина, если хочет удержать мужика рядом с собой.

А то и не трахала своего мужика, и в остальном не давала ему понять, что он дорог и любим.

Вот уж старая грымза.

Но спасибо ей за это, ведь иначе мне не удалось бы заполучить Захара.

Пусть теперь одна, дура такая, кукует по вечерам.

— Слушай, — я делаю еще несколько глотков чая, — мне… я давно хотела сказать, что… — я играю, что очень взволнована, и вновь прикладываюсь к чашке чая для нескольких тревожных глотков, — сказать, что мне очень неловко… я же с твоим отцом… и твоя мама из-за меня будет теперь одна…

А она будет одна.

Она же из тех бабищ, которые сначала подведут свой брак к краху, а потом бедные-несчастные и очень гордые страдают в одиночестве.

Да и кто сравнится с Захаром?

Ну, серьезно?

Все остальные мужики теперь для нее будут бледными и ни о чем.

— Они взрослые люди, — Снежана пожимает плечами. — И в их отношения я не лезу. Решили разойтись? Это их право.

Я почти в открытую говорю, что она тварина, а не дочь, но ей пофиг. Реально пофиг. Даже мне становится не по себе от ее равнодушия к Валентине. Вот уж точно дочь года. Допиваю чай и вновь придвигаю чашку в сторону Снежаны:

— Плесни еще.

— Конечно, — подхватывает пустую чашку, — помою только.

— Твоя мама, наверное, не одобряет того, что ты приняла меня?

Снежана встает, подходит к раковине и неторопливо моет чашку:

— Да, не одобряет, — тщательно вытирает полотенцем.

Замираю. Внизу живота тянет, и с каждой секундой боль нарастает в один сильный и продолжительный спазм. Хватаюсь за живот.

— Ангелина, — Снежка оглядывается, — что случилось?

Я коротко выдыхаю, и низ живота опять пробивает спазм. Я пытаюсь встать, но под новой вспышкой боли оседаю на холодную плитку.

— Ангелина! — Снежана отставляет вымытую чашку на стол и кидается ко мне. — о, Господи! Ангелина!

Я чувствую как на джинсах расползается теплое влажное пятно под новым спазмом боли.

— Ангелина! — верещит Снежана. — У тебя кровь!

— Это…ты… — хриплю я на грани обморока. — Ты… чай…

— Милая, держись, — садится рядом, — я сейчас вызову скорую… Сейчас… Держись..

— Это ты… — всматриваюсь в испуганное лицо Ангелины.

Ее глаза… Ее глаза говорят мне, что я доигралась.

— Дыши, Ангелина, милая, дыши, — гладит меня по лицу и прикладывает телефон к уху, а затем кричит, — у моей подруги выкидыш! Господи! Помогите!