Глава 42. Что случилось?

— Снежа, что случилось? — я трясу дочь за плечи. — Снежа?

— У нее выкидыш… — сипит моя дочь и переводит на меня блеклый взгляд. — Столько крови, мама… У нее все джинсы в крови…

— У кого?

— У Ангелины.

Гул в ушах нарастает и я медленно моргаю, чтобы его прогнать, но… я будто глохну на несколько минут, в которые мы со Снежкой смотрим друг другу в глаза.

Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Внизу живота становится холодно и липко, будто к матке присосалась большая и скользкая пиявка с большими острыми зубами.

Час назад я позвонила Снеже узнать, закинет ли она мне вечером Алю с Артемом, ведь я соскучилась, и теперь очередь других внуков отвлекать меня от мыслей о скором переезде, а на звонок ответила Анна:

— Валентина, это какой-то дурдом, честное слово… — потом моя домработница всхлипнула, — их забрали на скорой.

Кого, что, зачем…

Я не стала выяснять, потому что мозги просто отключились. Они выхватили из испуганного потока слов Анны адрес больницы, и я рванула к дочери, с которой столкнулась в коридоре.

Целая.

Только чуток растерянная и недоуменная.

— Но так ей и надо… — шепчет неожиданно она, а затем она сама пугается своих слов и пытается отшатнуться от меня, будто я вынудила ее сказать такие страшные и жестокие слова.

Но я ее не отпускаю.

Я крепко в нее вцепилась и держу, словно боюсь, что разожму пальцы и мы с ней упадем в пропасть.

— Я тоже пила этот чай… — сипит Снежка, а после опять судорожно выдыхает, — но так ей и надо… мразь… столько крови… мам… но… значит ребенка не будет, да?

У нее истерика.

Та самая страшная истерика, с которой я впервые столкнулась, когда Снежке было одиннадцать лет.

В тот день на мальчика, который ее доставал в школе, напала дикая бездомная собака.

История отвратительная. Этот мелкий говнюк стащил ее рюкзак и побежал к мусорным бакам, чтобы выкинуть его, а там собака и… моя дочь видела, как ее обидчика настигла зубастая кара.

На лицо мальчику наложили двадцать швов, а Снежку стали дразнить собачьей ведьмой, и мы ее перевели в другую школу.

— Иди сюда, — я рывком притягиваю к себе Снежку.

— Это не я…

— Я знаю, — поглаживаю ее по затылку и прижимаюсь щекой к виску.

Я потом разберусь, о чем речь, и почему Снежана говорит “это не я” и скулит о каком-то чае.

Моя дочь жива. Цела, пусть и в истерике.

— Я же не такая тупая, — она резко отстраняется от меня в слезах и в истеричном возмущении всматривается в мои глаза, — я же не дура. Блин!

Ей удается вырваться из моих объятий и вытирает слезы, чтобы затем громко и с новой порцией слез заявить:

— Выведать секреты? Да! — повышает голос и грозит мне пальцем. — Втереться в доверие? Да! Выяснить об этой гадине что-то мерзенькое? Да!

Я молчу.

Снежка вела какую-то свою игру с Ангелиной, и не мне ее осуждать, ведь я, допустим, просто отошла в сторону без игр, без интриг и без борьбы.

Ленивая старая корова, что тут еще скажешь, но Снежка никогда такой, как я не была, пусть и прикидывалась всегда тихоней.

Она была очень внимательной очаровашкой, которая приходила к нам с Захаром уже года в три и ябедничала на старшего брата со всеми его подробными грешками.

— Накопать компромата? Да! — его глаза недобро вспыхивают. — Я это могу! И могу злиться и желать всякого нехорошего в мыслях, но… я не дура! — она визжит.

Я опять пытаюсь ее схватить, а она вырывается, отбивается и кричит мне, что все могло бы быть иначе, если бы я не разлюбила папу.

— Почему ты его разлюбила? — повторяет она и повторяет, пока я новыми и новыми рывками пытаюсь прижать к себе и успокоить ее истерику. — Почему сейчас?

Я уже сама начинаю верить в то, что разлюбила Захара, раз климакс так резко и легко отвратил меня от Захара, в котором я начала видеть не мужа, а противного насильного с глупой ухмылкой.

Разве любящая жена может быть настолько подвластна гормонам, которые определяют ее отвращение даже к тому, как Захар завязывал галстук?

— Я уж думала, что в свои тридцать я не могу бояться вашего развода!

— А ты боялась? — охаю я.

— Боялась! — взвизгивает она и опять вырывается. Разворачивается ко мне и сжимает кулак. — В тринадцать лет очень боялась, потому что у всех моих подружек родители разводились! Все кругом разводились и в мои пятнадцать! И двадцать! Только выдохнула! Только решила, что уж теперь можно не бояться, так началось! начала с ним сквозь зубы говорить! Отворачиваться! Цыкать и цокать на каждый его разговор! Губы кривила!

— Неправда…

— Правда! — рявкает. — Все эти наши ужины превратились в одну большую неловкость и попытку тебе отвлечь тебя! Настроение тебе поднять! Что, мама, случилось?!

И я опять не могу сказать о своем климаксе, потому что… ну, не могу и все. Стыдно и противно. Это слишком интимно. Это то, что женщина может обсуждать лишь шепотом и только с врачом в кабинете, где плотно закрыты жалюзи.

— Неважно уже, — она отмахивается и смотрит мимо меня. Ее глаза темнеют и она резко отходит к сиденьям у стены. — Это уже ничего не исправит.

Я медленно оглядываюсь с нехорошим предчувствием, которое царапает желудок холодом.

В двери больницы решительно врывается Захар.

Мрачный, бледный и отстраненный.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍