Глава 44. Это для тебя сюрприз?
Я встаю и решительно выхожу вперед, когда к нам со Снежкой выныривает бледный и угрюмый Захар. Я пугаюсь его глаз, что походят на черные угольки, но делаю еще один шажочек.
Все плохо.
Я это понимаю по его лицу. По его тонкому излому на переносице.
Мы слишком долго прожили вместе, и поэтому мне и слова его не нужны, чтобы понять — нет больше ребенка.
Мне кажется, что у меня даже легкие сейчас слипаются вместе, а кишки заворачиваются в холодный пульсирующий клубок.
Сейчас надо быть максимально осторожной с Захаром, если он поверил в то, что кто-то могу убить его ребенка из-за ревности, из-за нежелания делить наследство или просто из-за жестокой обиды.
— Тебя тут не должно быть, — рычит он мне в лицо когда я встаю перед ним в желании защитить нашу дочь. Цедит по слогам. — Уходи, Валентина. Этот разговор только мой и Снежаны.
— Это не она, — я с трудом выдерживаю взгляд Захара, полный гнева и бессильной ярости.
Да, мужчина может быть сильным, богатым, страшным, но и таких реальность бьет по голове.
— Ангелина сейчас мало, что понимает, — говорю тихо и уверенно, — но наша дочь так бы не поступила.
Захар молчит, а затем в его разъяренных глазах вспыхивает темное разочарование, от которого у меня в груди что-то обрывается.
Он разочарован во мне.
Я думала, что моя решительность и бесстрашие успокоят его, притормозят и в какой-то мере даже напомнят, что я была хорошей мамой и женой, но я ошибалась.
Своими словами я разочаровала его.
— Уходи, — цедит сквозь зубы. — Мы без тебя разберемся.
Я ошиблась, когда подумала, что он обвинит Снежану и поверит истерике Ангелины. Я оскорбила Захара тем, что ожидала от него тупой и бездумной ненависти в сторону нашей дочери.
Снежана не перестала быть для него его девочкой, которая в пять лет пыталась на его короткие волосы нацепить бантики и сделать “из папы красивую принцессу”.
Я ошиблась, и это хуже “старого козла” или “престарелого черта”. Я увидела в нем врага для Снежаны, и усомнилась в его отцовской любви и адекватности.
Вместо того, чтобы сейчас отойти в сторону, и убраться восвояси, я в отчаянии перед его гневом за мои беспочвенные обвинения, я, как настоящая тупая курица, иду до конца:
— У Ангелины сейчас мозги не работают, и еще… она с удовольствием использует эту ситуацию, чтобы всех вокруг обвинить…
Захар прищуривается, и на меня будто смотрит сам Сатана в той ярости, которая обычно бывает молчаливой и очень разрушительной, но…
Я опять в той ситуации, в которой не могу отпустить Захара и уйти, потому что я за эти долгие десять дней… я соскучилась.
Да, я соскучилась, и я чувствую его боль, но быть с ним сочувствующей и опечаленной я не могу.
Я скучала по нему в тоске, ревности и ненависти, и сейчас он стоит передо мной после страшной новости, что его ребенка больше нет, а я бью по нему жестокими словами, потому что сейчас я могу только так быть рядом с ним.
В гневе, обиде и через эту злость я возвращаю его к себе.
Любви его нет, но и на равнодушие я не согласная. Пусть ненавидит меня. Пусть желает уничтожить меня. Унизить. Наказать.
Только не равнодушие.
Только не безразличие.
— И уж твою Ангелину должны были предупредить, что беременность от возрастного мужчины часто заканчиваются выкидышами.
Я должна откусить себе язык.
Захар так и молчит. Лишь сильнее прищуривается
— Мама, — ко мне подскакивает Снежана. Тянет к себе. — Пап, она перенервничала…
Захар не спускает с меня взгляда.
— Тело просто может отторгнуть плод, — продолжаю я в тихом безумии, продолжая вглядываться в черные глаза Захара, — потому что… с ним было что-то не так. Такова реальность, мой милый, живчики твои уже не те.
— Мама…
— Какая же ты дрянь, — хрипло отзывается Захар, и у меня от его голоса ползут мурашки по плечам и спине. — Вот для чего ты пришла?
Снежана испуганно взвизгивает, когда Захар резко подается в мою сторону:
— Пап, не надо!
Одним резким движением он впечатывает меня в спину. С глухим рыком.
Я чувствую его теплые сухие пальцы на моей шее, его разъяренный выдох на лицо и весь мир перестает существовать кроме его зрачков.
— Пришла позлорадствовать?
Вот она нежность, которую я могу принять от Захара: это его гнев, который он сам не может в себе сдержать.
Ласки и физическая страсть для нас под запретом, потому что мы перешли грань, за которой люди становятся чужими, но…
Угрозы, ремень, синяки на запястье, пальцы на шее… Это же не про близость, да? Не про страсть, да?
Я не приму его поцелуи, а он их себе не разрешит, но коснуться меня во вспышке злобы, когда я сама ее спровоцировала… это же другое.
— Пап, не надо, — Снежана пытается оттолкнуть Захара от меня.
Господи, да мы всех вокруг убедили, что ненавидим и желаем уничтожить друг друга, ведь страх Снежаны за меня искренен.
— Это для тебя сюрприз, мой хороший, — тихо сдавленно говорю я, — что ты не мальчик? Что для твоей девочки есть риски…
Захар сжимает пальцы сильнее, перекрывая кислород, но мне нестрашно. Сейчас в эту секунду он полностью мой. Для него сейчас существую только я — наглая злорадствующая дрянь.
— Папа, я прошу…
Захар резко разжимает пальцы, и толкает меня к Снежане:
— Уведи ее, а то я ее убью.