Глава 45. Убью

Под пальцами — теплая шея Валентины. Кожа — мягкий сатин.

Я — стальной шар, который изнутри раскаляется до красна, увеличивается в размерах и сейчас взорвется.

Валентина не сопротивляется.

Шею не напрягает, и принимает мой гнев без страха, и не отводит взгляда. Серые глаза полны ехидства и ожидания.

И вновь вместе с гневом меня захлестывает мощная волна возбуждения, которая сжигает во мне последние искры разума.

Рядом с этой женщиной ярость для меня стала равна вожделению, а вожделение — ярости.

И смерть от моих рук станет для нас двоих последней близостью. Пусть так, ведь это сейчас для меня единственная возможность коснуться Валентину.

Через гнев, под которым я могу скрыть свое черное желание чувствовать под пальцами ее сатиновую кожу и бьющуюся под ней яремную вену.

И в этот момент моей звериной ярости, которая стирает все мысли и весь мир из моего внимание кроме серых глаз, у Валентины лицо не перекошено отвращением к моим касаниям.

Потому что для нее это акт агрессии, а не проявление моей озабоченности, которую она так презирала во мне последние два года.

Не трогай.

Голова болит.

Оставь меня.

Я еще не закончила с фикусами.

Мне надо еще душ принять.

Захар, у тебя, что, только одно на уме?

Я устала.

Захар, дай мне фильм спокойно досмотреть.

А в те моменты, когда она не отбивалась от меня, то лишь терпела и имитировала жалкие стоны, лишь бы я поскорей отстал. Я был для нее насильником, а на мои попытки поговорить и даже поскандалить мне отвечали:

— Мне же не двадцать лет, чтобы по всем углам с тобой зажиматься! Я скоро начну прятаться от тебя, Захар!

Она превратила меня в озабоченного придурка. Какого-то сексуального маньяка и домашнего террориста, на которого постоянно косились с отвращенным ожиданием.

А сейчас этого отвращения в ее глазах нет, потому что я стискиваю напряженными пальцами ее шею не в поисках удовольствия и близости, а под вспышкой бешенства.

Но это ровно до того момента, когда она поймет, что я завелся, стоило мне только коснуться ее кожи.

И она опять скривит губы, опять содрогнется…

Да, она лучше смерть от меня примет, чем поцелуи и мои руки на ее груди и ее белой заднице, а я… готов ее убить.

— Папа, не надо! — до меня долетает крик дочери будто через километры. — Папа!

Мои пальцы стискивают шею Вали сильнее, и я уже забыл, что меня так вызверило. Да разве это важно?

Сейчас есть только я и она.

И этот акт агрессии и насилия, в котором очень много неудовлетворенности и порока. Я задушу ее, услышу ее предсмертный хрип, который будет для меня подобен стону, и к черту весь этот мир…

Я резко разжимаю пальцы и толкаю Валентину к испуганной Снежке.

— Уведи ее, а то я ее убью.

Ведь убью.

Дышу тяжело. Ее провокации окончатся плохо. Я теряю последний разум, последние крохи здравомыслия.

Я делаю вдох и выдох. Реальность касается моего затылка и напоминает, что я в больнице и что Ангелина потеряла ребенка. Моего ребенка.

— Идем, мама, — шепчет Снежана, — идем… я тебя очень прошу…

Снежана тащит за собой Валентину, которая оборачивается на меня, чтобы опять сказать какую-нибудь гадость, и наши взгляды вновь пересекаются.

Растрепанная, возмущенная и… красная.

И глаза блестят.

Я непроизвольно делаю шаг за ней, будто меня тянут за Валентиной на невидимом поводке, и я понимаю, что ее лицо горит не злостью, а румянцем.

Это румянец. И дышит она прерывисто не из-за злости… Она взбудоражена. Она взволнована, и во взгляде я вижу тот женский испуг, который всегда возбуждает мужчин.

Испуг своего влечения.

Испуг желания, который вспыхивает вопреки доводам разума и воли.

Стоп.

Я делаю еще один шаг за дочерью и Валентиной, которая округляет глаза, когда вскидываю бровь.

Она завелась?!

Распахивает реснице шире, будто мой разъяренный вопрос влетел ей прямо в мозг, пугается еще сильнее и отворачивается.

Ускоряет шаг, вцепившись в руку Снежаны.

— Валя! — рявкаю я на весь коридор первого этажа больницы.

— Мам, он тебя убьет, господи! — верещит Снежана и толкает Валю в двери. — О чем ты думала, мама?!

— Я не знаю! — взвизгивает Валентина, и мои инстинкты улавливают в ее голосе нотки возбуждения. — Не знаю!

Я как зверь, который за долгие годы голода, поймал запах крови и мяса.

Я ошарашен.

Я изумлен.

Что, мать вашу, только что было?!

— Извините, — раздается тихий и жалобный голосок, — извините…

Я оглядываюсь на тощую медсестру, которая тут же бледнеет и резко отступает от меня на несколько шагов, будто действительно увидела оскал бешеного зверя.

— Вас зовут… Ваша… Или не ваша… Не знаю… Которая с выкидышем зовет вас, — поскуливает и запинается от страха. — Врач ее вычистил…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍