Глава 47. Очнулась, мымра

Живот ноет.

Тошнит и слабость кроет, а Захару будто все равно, что я потеряла его ребенка. Его больше волнует вопрос климакса, о котором начал болтать этот придурочный врач. Выскоблил из меня сгустки крови, но горячо переживает не о женщинах в крови, а о женщинах в старческом маразме.

А Захар сидит и развесил уши.

Какого черта?!

Во мне начинает бурлить гнев и ревность.

Он же сейчас о своей Валюхе-горюхе думает, раз так внимателен к словам о климаксе и бабских истериках, причина которых лишь в лени и эгоистичном бабском высокомерии.

Я должна срочно вернуть внимание Захара к моей боли, страху и отчаянию, но ему все равно на кровь на моих джинсах и на мои слезы.

Что же эта старая мразь творит? Она же отказалась от Захара. Вышла из игры. Решила быть гордой и одинокой, но…

Она явно перетягивает Захара к себе.

Нагло и беспардонно, и я теряю его.

А этот выкидыш… да как так?! Это несправедливо! Захар должен быть моим, и я это решила уже тогда, когда его увидела.

Тогда, когда он чуть меня не задавил меня на выезде у супермаркета, из которого я шла с пакетами продуктов.

Пакеты я выронила, и их содержимое высыпалось под колеса черного внедорожника.

Захар выскочил с рыком “куда прешь, дура?”, и я просто обомлела.

Его ярость меня заворожила. Его тестостерон мощной волной отбил у меня последние мозги, и у меня там сразу на месте намокли трусики.

Мужичище.

Огромный мужичище. Медведище. Зверюга. Высокий, мощный и злой. Я пропищала ему:

— Извините, я… просто отвлеклась…

Начала торопливо собирать помидоры и картошку с асфальте, смущенно шмыгнув, и он смягчился.

Помог собрать все мои покупки обратно в мешок и когда я поплелась прочь, предложил подвезти, ведь мастерски сыграла что мне, маленькой хрупкой девушке, очень тяжело.

Мужики постарше любят быть защитниками и проявлять заботу к милым дурочкам. Пока он вез меня, я поделилась, что люблю готовить, и подразнила его рассказами о наваристом борще с чесночными пампушками.

Моя женская чуйка подсказала: мужик голодный.

Подвез, и я пригласила его на борщ в благодарность за его неравнодушие и заботу. Он долго молчал, смотрел перед собой, грозно прищурившись, и я предложила:

— А вернитесь через пару часов. Я вам вынесу.

— Ты серьезно? — он засмеялся.

— Спорим, такого борща вы не ели?

Он опять засмеялся, выгнал меня из машины и уехал, но… вернулся через пару часов, а я ждала его на лавочке с “тормозком”.

С этого все началось.

Я сразу угадала, чего ему не хватает. Женской ласки, внимания и заботы, а теперь Валентина решила мне все испоганить?

Из вредности? Доказать, что она еще не старая кошелка, которой место на пыльной полочке среди потускневших фотографий и истрепавшихся вещей?

Очнулась, мымра.

И все эти Валюшки очухиваются именно тогда, когда муж соскальзывает с крючка. До меня ей было насрать на Захара с высокой колокольни, если борщ в банке и свежий хлеб удивили его до яркого удивления в глазах.

А какой яростной была наша первая близость?

Валя мужика реально держала на голодном пайке, довела до исступления, а сейчас обратно тянет ручки к моему Захару, и Вселенная подыгрывает этой мерзавке моим выкидышем.

Это не честно.

Несправедливо.

— Мой малыш… мой ребеночек… — всхлипываю ее.

Захар молча и напряженно поглаживает меня по спине, и в его руке я чувствую не тепло и сожаление, а сомнение.

Я отстраняюсь и вглядываюсь в его мрачные глаза.

Что не так? Мои слова о чае и Снежке его возмутили? Или Валентина успела, что-то ему сказать? Что-то, что задело его мужское эго?

Эта мразь могла заявить, что это я все подстроила, да?

— Мне жаль, Ангелина, — он касается моего подбородка, и его глаза становятся еще мрачнее, чем были, — я и правда уже не мальчик.

— Мы можем провести экспертизу материала на выявление генетических патологий, — равнодушно говорит врач.

— Ты окончательно решил меня добить? — Захар переводит на него тяжелый взгляд.

— Кого-то это наоборот успокаивает, когда выясняется, что плод был нежизнеспособен…

— Заткнись, — рычит Захар

Выкидыш нас с Захаром отдалит. Он уже отдалил, потому что я посмела обвинить его любимую дочурку в том, что она могла меня отравить. А о чем я могла еще подумать, когда меня так резко захлестнуло болью после чая и ее странных жутких улыбок?

— Мы потеряли нашего малыша… — пытаюсь найти в Захаре не только молчаливую грозность, но и сочувствие.

— Можно еще провести тест на отцовство, — врач откидывается на спинку кресла.

Мое обескураженное молчание длится всего секунду, и я охаю:

— Да как вы смеете?!

И вновь смотрю на Захара:

— Ты ему вот так спустишь? Захар! — вскакиваю на ноги и низ живота болезненно дергается спазмом. — Это был твой ребенок!

— Ты бы не стала так рисковать, — он поднимает на меня взгляд. — Ты, конечно, где-то очаровательно хитришь со мной, но ты прекрасно знаешь, что я бы такое не стерпел. Да, ты потеряла нашего ребенка, и, как женщина, ты не должна была проживать такой опыт. Видимо, своих детей я уже родил.

После он встает, стягивает пиджак, который накидывает мне на плечи. Меня окутывает облако древесного парфюма с мускусными нотками пота.

— Захар… — шепчу я, когда он приобнимает меня за плечи и ведет к двери кабинета, — мы можем… попытаться еще… — решительно на него смотрю, — я хочу от тебя ребенка!

Захар не отвечает и молча уводит меня из кабинета врача.

— У нас получится, Захар… Ты станешь папой…

— Я уже папа, — отстраненно отвечает он. — Папа и дедушка.