Глава 51. Хочу

Я отворачиваюсь от Захара, сжимаю переносицу и крепко зажмуриваюсь. Он имеет знать правду.

Я бы хотела знать правду, будь я на его месте.

— Я два года лечусь, — тихо говорю я. — Меняю врачей, меняю гормоны.

Убираю с лица руку и мрачно смотрю на Захара:

— Меня тошнило от тебя. Меня тошнило от любой мысли о тебе и о том, что ты полезешь ко мне. Мне было неприятно ложиться с тобой в одну кровать. И твой запах для меня стал другим… Как сладкая плесень.

Захар приподнимает бровь:

— Как сладкая плесень?

Он оскорблен, и я знала, что моя правда прозвучит для него обидно. Для мужчин тяжело принять, что женщина может в его запахе улавливать плесень и гниль.

— Да, — пожимаю плечами. — И твой голос стал… я не знаю, как описать… особенно шепот на ухо… будто черви заползали в ухо…

Бровь Захара ползет выше.

Он хотел правду, но он не подозревал, насколько все было плохо. Насколько отвратителен он был для меня в некоторые дни.

Разве я могла сказать такие вещи ему? Разве могла делится таким ужасом с психологом?

Разве я вообще с кем-то могла поделиться тем, что мой любимый мужчина, с которым я достигала ярких вершин удовольствий, стал липким вонючим насильником, рядом с которым я по ночам плакала, пока он противно похрапывал?

Меня останавливал даже не стыд, а то, что я знала: моя правда сделает больно и гормональный дисбаланс не особо оправдает жестокие честные слова.

— Так я даже не дедом был, — голос Захара становится сбивчивым и возмущенным, — я был мертвечиной для тебя?

Мои ресницы вздрагивают, и с них срываются слезинки:

— Да… Только очень приставучей мертвечиной, — сглатываю. — Но мне обещали, что все это пройдет… Каждый из этих врачей обещали, что вот-вот все пройдет… А становилось все хуже…

Захар выругивается. Громким разъяренным матом, и затем хватает журнальный столик и швыряет в стену. Я вся съеживаюсь, обнимаю себя за плечи и втягиваю голову в плечи.

Грохот, мат, а затем тишина с тяжелым дыханием.

Я приоткрываю левый глаз.

Господи, надеюсь, что у Захара не сорвет крышу и он не убьет меня, а то он на той грани, когда мужик обращается в бешеную зверюгу.

— Дальше говори, — рычит Захар, угрюмо глядя на меня исподлобья.

— Может, хватит? — предлагаю я шепотом.

— Говори.

— Несколько раз я хотела тебя задушить подушкой, — шепчу еще тише. — Я просыпалась от твоего храпа, часами сидела и смотрела, как ты храпишь с открытым ртом. Прижимала подушку и представляла, как душу тебя, а потом сладенько засыпаю.

— У тебя бы не получилось бы меня задушить, — Захар щурится. — Весовые категории не те.

— Я знаю, — я не моргаю, — поэтому и не пыталась. И… ты должен сказать спасибо, что я тебе котлетки, борщи не готовила…

Замолкаю.

Захар медленно моргает и не понимает, о чем я сейчас говорю.

Я сейчас четко осознаю, что была на грани безумия, и мне становится зябко и страшно от самой себя.

— Могла тебя отравить, Захар. Старый добрый мышьяк… — едва слышно говорю я. — Лучший друг печальных вдов.

— Что ты несешь?! — шипит Захар.

— И ведь такие истории для женщин после пятидесяти лет не редкость, — я ошарашенно сажусь на край дивана, не спуская взгляда с обалдевшего Захара. — Тебе не понять.

— Да, черт возьми! — гаркает Захар. — Не понять!

— Да, не понять, — повторяю я и не моргаю. — Не понять, потому что тебе не узнать, как может зудеть и болеть между ног, будто в тебя залили кислоту, а после прошлись наждачкой. Затем высушили на солнце и растянули до мелких трещин.

Встаю и делаю несколько шагов к Захару:

— Мне было тяжело сидеть, ходить, а тут ты лезешь, — цежу сквозь зубы. — Лезешь рукой, трешь, жмешь, тискаешь… а мне больно, и я знаю, что после тебя будет еще хуже. Хуже, — подхожу к Захару вплотную и заглядываю в его шокированные глаза, — после тебя, после того, как ты зальешь в меня, все опухнет, ведь… вместе с климаксом ко мне заглянула и аллергия на тот самый белок, который мужики выпускают в женщину.

— Чего?

— Аллергия, Захар! — повышаю я голос. — Мало того, что ты там мне там натирал все, так еще устраивал ядерную войну! И это… — взвизгиваю, — одно из последствий климакса! Я собрала женское бинго! И да, ни одному мужику не понять!

Толкаю его в грудь:

— И да, я не могла об этом взять и поговорить! Потому что я сама не понимала, что со мной происходит! Мне было противно от самой себя! Не только от тебя!

А вот и вторая часть моей отчаянной правды.

— Я перестала быть той Валей, которой была! Я резко увидела какую-то бабку в зеркале! Моя шея мне казалась дряблой и обвислой! Мое тело… Мое тело меня ужасало! — кричу в лицо Захара. — Лицо потекло вниз! Волос седых стало больше! Я видела старую противную уродину, у которой появились пятна на плечах! У меня нос стал длиннее!

— Что не так с носом? — неуверенно говорит Захар.

— То, каким я его видела! — резко отворачиваюсь от него и прижимаю ладони к лицу. — То, что мне уже было под пятьдесят. Так резко стало под пятьдесят… И я эти пятьдесят почувствовала. И если бы я задушила тебя подушкой или отравила своими котлетками, — вновь разворачиваюсь к Захару, — то и себе бы не позволила жить такой! — развожу руки в стороны. — Дряблой, морщинистой, уставшей и вечно-раздраженной!

— А я тебя хотел, — безапелляционно и мрачно заявляет Захар. — И хочу. И да, это угроза.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍