Глава 53. У тебя есть совесть?

Сочная, мягкая, сладкая Валюша вновь в моих руках. Пусть она и стонет о ненависти, но… она стонет.

С влажным учащенным дыханием.

Громким сердцебиением.

С жаром, который обволакивает меня всего. И пульсирует.

Пусть она и шепчет о том, какой я отвратительный и гадкий, но ее горячее тело говорить об обратном.

Я вновь для нее желанный мужчина, а она — мой источник, из которого я жадно испиваю стоны, крики и густое удовольствие.

Два года я был голоден и эти два года меня убедили в том, что моя Валюша больше не моя.

Что я — для нее противен. Меня были готовы лишь терпеть рядом, но не любить и хотеть, ведь наше время вышло.

Но оно не вышло.

Мы были обмануты. Я и моя Валентина, которая сейчас отчаянно царапает мою спину через пиджак и задыхается.

Я чувствую ее выдохи и вдохи изнутри. Ощущаю ее стоны. Целую, кусаю, облизываю и не жалею.

Я истосковался.

Я ошалел.

Я забыл.

Забыл ее вкус, ее стоны, ее спазмы, ее губы, ее язык.

Я забыл ее всю, и она… неповторимая, и этого пронизывающего, расплавляющего кости и плоть удовольствия мне ни с кем больше не познать.

Можно обмануться.

Можно отвлечься.

Можно в отчаянии переключиться на что-то другое, но все это будет не тем.

Все это не будет Валентиной. Не будет моей женщиной, которая эти два года ненавидела меня, а теперь ее рвет изнутри вожделением, страстью, любовью. Я захлебываюсь в этом потоке, рискую сдохнуть, потому что сердце бьется на пределе, но я не останавливаюсь.

Я взрываюсь.

Телом, мозгами, душой. Я забываю свое имя. Я ищу в пульсирующей темноте губы Валентины, и мы вновь становимся одним целым.

Я забыл, чего я был лишен, поэтому сам себя обманул.

Я забыл, что я жаждал от Валентины не физической разрядки, а нечто большего. Вот этих нескольких секунд чистейшего забытья, в котором два человека сплетаются душами и расходятся по Вселенной волнами энергии.

В этот момент ничего неважно.

Ни прошлое, ни настоящее, ни будущее, потому что все это становится единой вечностью.

Валентина тяжело дышит подо мной, обмякает в неге и закрывает глаза, отказываясь возвращаться в реальность, где нас вновь нагонят наши сомнения, ошибки, обиды и сожаления.

— Иди сюда, — шепчу я и подхватываю ее под спиной, чтобы в поцелуе сползти вместе с ней на пол.

Она — сверху. Она без сил приваливается к моей груди и утыкается в шею. Обиды и злость еще не захватила ее, и она пока все еще в моей власти.

Мягкая, теплая и в слезах.

— Какой же ты козлина… — ее выдох плавит мою шею. — Что же мы наделали.

Я чувствую затухающие волны ее удовольствия, под которым моя плоть тоже вздрагивает.

Я не могу сдержать глухой стон.

Валя хочет отстраниться, но я ей не позволяю. Обнимаю и прижимаю к себе:

— Еще чуть-чуть…

— Ненавижу тебя…

Говорит о ненависти, но слышу признание в любви.

А когда говорила мне о любви до всего этого, то ее слова вибрировали отвращением и брезгливостью.

— Тише-тише… — поглаживаю ее по спине.

— Захар, я серьезно… Что мы наделали…

Все. Она ускользает от меня. В моих объятиях ей становится стыдно и больной. Я больше ей не принадлежу, а она у меня собственница.

Я всегда это знал, и с этим самым знанием я жестоко ткнул ее в мои отношения Ангелины.

Решил за все наказать.

Наказать за свое бессилие, за свою ярость, которая бурлил, когда она избегала меня, за обиду, когда она ехидничала в мою сторону с гримасой презрения перед детьми, за то, что все эти два года я рядом с ней был не мужчиной, а противным стариком, которого и целовать в щеку противно.

— Пусти… — Валентина сползает с моих колен и садится рядом, пытаясь стыдливо натянуть разорванную юбку до колен. — Я хочу, чтобы ты ушел… — шмыгает и серьезно смотрит на меня. — Это была ошибка. И больше она не повторится.

— Повторится, — клоню голову набок и внимательно вглядываюсь в раскрасневшееся лицо Валентины. — И ты сама прекрасно знаешь, что повторится. И не раз. И не два.

В моем голосе нет больше угрозы, лишь констатация факта.

Я не буду больше бороться против себя и против своего желания чувствовать Валентину под собой, на себе, у стены, у окна, на стиральной машине… В авто на парковке, в туалете ресторана…

А еще я внезапно задумался, а изменился ли вкус ее персика за эти два года? Я это должен узнать и узнаю.

— Захар, я же серьезно…

А у нее не будет сил противостоять мне. Она будет кричать, возмущаться, оскорблять и заводиться.

— У тебя другая, Захар.

— Будто это проблема, — отвечаю я и с удовлетворенным вздохом застегиваю ширинку.

— У тебя есть совесть?

— Нет. Будто для тебя это новость, — усмехаюсь, а после мягко хватаю ее за запястье и целую в тыльную сторону ладони. — Таким ты меня и полюбила.

Встаю под обескураженным взглядом Валентины:

— Я что-то проголодался.

— Я тебе борщ варить не буду…

— Да я сам тебе борщ, — наклоняюсь и улыбаюсь, — сварю.