«Сынок»

Даша

Просыпаюсь от мягкого прикосновения к плечу и волны родного запаха, который я, наверно, всегда на подсознании идентифицировала, как запах счастья.

На миг он даже погружает меня в прошлое… когда все еще было нормально. Когда в окна моего дома светило солнце вне зависимости от реальных погодных условий. Так бывает… если выходишь замуж по большой любви, в любви живешь и в любви выстраиваешь семью.

Теперь, конечно, все иначе…

Я почти улыбаюсь прошлому, но настоящее слишком быстро осаждает. Раздается метафорический раскат грома, картина мира рассыпается. Я распахиваю глаза и не вижу перед собой любимого мужа… только его половину. Ваню.

Он распрямляется в это же мгновение, потом почти сразу краснеет, запустив руку в волосы на затылке. Отводит взгляд. Смущается, подбирая слова, а я молчу — раскат грома прогремел, это факт. И факт, что за окном моим сейчас бушует непогода. Но! Ваня — тот самый якорь, который удерживает меня на плаву. Мой спасительный луч света даже во тьме. Тот, ради кого я все равно буду держаться и заставлять себя верить, что дальше тоже что-то будет. Не то же самое, конечно, но и не факт, что хуже. Я не узнаю, пока не попробую, и благодаря ему нахожу силы хотеть пробовать.

Не сдаюсь.

— Привет, — шепчу с улыбкой.

Сын снова смотрит на меня. Растерянность сменяет облегчение, черты лица расслабляются. Я буквально физически вижу, как он выдыхает — это хорошо. И грустно одновременно, потому что в этот момент отчего-то становится отчетливо ясно следующее: он уже почти стал взрослым мужчиной. Скоро станет точно. Пусть для меня он навсегда останется малышом, которого я прижимала к груди, когда было хорошо… и еще сильнее прижимала, когда становилось плохо. Но! Проблема взросления кроется в том, что стоит этому произойти… стоит один раз разбить сердце или словить разочарование, в тебе разрастается стена, за которой прячется настоящее. И увы, такая перспектива не одна из развилок, а неотвратимый путь. Мы все должны пройти по гвоздям, чтобы стать сильнее. Сильнее стать можно только через боль и разочарования, но… мне жаль, что совсем скоро Ваня потеряет это прекрасное ощущение самого себя где-то в хитросплетениях жизни: он утратит детскую наивность, благодаря которой все в этой жизни выглядит светлым.

Так жаль…

— Привет, ма, — отвечает тихо, а потом присаживается на столик передо мной, при этом поправляя плед на моем плече.

Я засыпала без него, и осознание того, что Ваня меня укрыл, заставляет улыбнуться.

— Прости. Я не хотел тебя разбудить, но Андрей сказал, что ты здесь, и я… вот пришел.

— Ну да. Он… предложил мне работу.

Ваня понимающе кивает.

А я вижу в его глазах, что он действительно понимает все. Не просто ту легенду, которую рассказывает Андрей, а то, что кроется за ней. Я здесь не из-за работы — мы оба это знаем. Я здесь, потому что мне нужно время понять, как жить дальше.

— Ты не против? — спрашиваю наскоро.

Боюсь услышать отрицательный ответ.

Да, мы оба понимаем, что мне нужна передышка и шанс собраться и потом вдарить, как говорится, по газам. Но так же я знаю, что дети — эгоистичны. О чем, к сожалению, конечно же, думать надо было раньше. А я не подумала… может быть, и родители тоже могут быть эгоистичны?..

— В смысле? — переспрашивает озадаченно сын.

Я коротко жму плечами.

— Мама приехала к тебе сюда. Ты среди мальчишек. Дразнить не будут?

Пару мгновений Иван зависает, а потом вдруг очень артистично и выразительно фыркает. Настолько эксцентрично, что его слюна улетает мне прямо в щеку. Я цыкаю.

— Ваня, блин!..

Но он не слышит. Встает и, активно жестикулируя, выдыхает.

— Во-первых, у нас тут не уроды! И мы — не просто команда, а семья! Во-вторых, пусть кто только попробует рот свой открыть, ему быстро объяснят, если он, твою мать, это правило забудет!

Ох, разошелся…

Прикусываю губу, чтобы не прыснуть и не сломать эту немного истеричную, но довольно-таки внушительную попытку быть мужчиной. Слава богу, пока только попытку… не хочу, чтобы он взрослел. Не хочу, чтобы ему делали больно. Не хочу, чтобы у него в душе вырастала стена… не хочу…

— В-третьих…

— Ваня, успокойся, — перебиваю его со смешком, который все-таки слетает с губ.

Сын прищуривается.

Я вздыхаю и сажусь на диване.

— Просто мне надо было уточнить. Понимаешь?

— Нет, но… да.

Повисает пауза. Ответ сомнительный, но в целом… похоже, вся наша жизнь где-то между всем спектром цветового круга и крутится, а не только там, где все однозначно.

Чуть морщусь и разминаю шею. Ваня снова присаживается на столик передо мной и вздыхает.

— Как ты?

— Все нормально, родной.

— Можешь не врать.

Вскидываю глаза. В его стоит искреннее беспокойство и тревога, которую мне очень хочется развеять по ветру, но… понимаю: это едва ли возможно. Было бы, молчи я в тряпочку, а я не смолчала. С другой стороны, как такое утаишь? Единственное, что могла бы сделать — это преподнести информацию хотя бы немного адекватно, однако… сделанного не воротишь. Я чувствую вину, и остается только надеяться, что со временем ее станет меньше.

А пока… только правда. Если уж решила идти такой дорогой, то не кренись — это уже просто бред.

— Заявление на развод кинула.

— Что?

Жму плечами.

— Выкинула заявление на развод вчера.

— О. Я думал, что вы уже его подали…

— Нет. Твой отец просил время… подумать.

— А ты решила его не давать?

— Я решила, что если потребовалось время, то думать больше не о чем. Простишь?

Пожевав недолго губу, Ваня издает смешок и поднимает на меня глаза.

— Мне-то за что тебя прощать?

— За то, что не смогла сохранить семью.

— Ты нашла кого-то на стороне?

— М?

— Слышала же вопрос. Пожалуйста, не заставляй его повторять снова… — щеки сына алеют.

Я улыбаюсь, пусть и горько. Касаюсь ее и слегка мотаю головой.

— Не я.

— Значит, не твоя вина. Закрыли тему: я на тебя не сержусь.

Мы замолкаем. Кукушка, которая пела свою протяжную песню, когда я засыпала, все еще не угомонилась. Мне кажется, она даже ближе стала.

Вздохнув, сын снова поднимается на ноги и оглядывается:

— Ты тут будешь жить?

— Андрей не сказал?

— Ну да. Сказал. Он уступил тебе домик…

— Странно?

— Да нет, если честно. Он такой у нас. В прошлом году у Кира родаки тоже расходились… — Ваня бросает на меня короткий взгляд, а потом снова уводит его в окно, чуть хмуря брови.

— Он и его маму приютил в своем домике?

— Хах, нет. Она умотала на Бора-Бора.

— Ммм… я об этом не подумала.

— Кир стал… выпивать.

Я тут же напрягаюсь. Ваня на меня не смотрит, но видно, что ему каждое слово дается с трудом. Боится… да, мой сын беспокоится, что я буду волноваться — чувствую. Да и как не почувствовать? Он пока все еще больше ребенок, чем мужчина. И он пока не ступил на тропу взрослой жизни, а если мы со Славой его туда все-таки и поставили, то Ваня на данный момент лишь в ее начале. Он не успел нарастить стену, за которую будет прятать эмоции. Это произойдет непременно, но… пока…

Мягкий ветер проникает через открытое окно. Он пахнет костром, как любой летний вечер. Костром, травой и шишками.

Молча жду, пока он продолжит. Не стану давить! И Ваня, решив, видимо, что раз открыл рот, то лучше будет договорить, продолжает.

— Если честно, он пошел вразнос. Пару раз чуть не сорвал игру, так как был в невменозе. И Андрей… короче, пока предки разбирались в своих отношениях, он за Киром ходил по пятам.

Ваня поднимает глаза.

— Он говорил ему, что выпивка — панацея. Она никогда не приведет к выходу, а лишь застопорит момент, пока ты этот самый выход найдешь. Это как находится на костре, но иметь возможность остановить время: становится легче на миг, а потом только хуже-хуже-хуже. Что-то вроде того.

Я облизываю пересохшие губы и слабо киваю.

— Правильно. Так и будет… алкоголь не спасает, он только добавляет проблем.

Ванин взгляд серьезен настолько, что я даже внутренне вздрагиваю. Возможно, взрослого в нем больше, чем мне хотелось бы видеть…

— Андрей — хороший мужик. Я знаю, что он тебе не очень нравится, но… это так. Ты не отталкивай его помощь, потому что… ну, он действительно помогает. Кир больше не пьет. Мы же… никогда и не начинали.

Внутреннее напряжение отпускает. Не задав ни одного вопроса, Ваня все равно дал на него ответ.

— Хорошо, — отвечаю тихо, — Я попробую.

Ваня слабо улыбается и кивает. Он хочет еще что-то сказать: по тяжелому вздоху и натужной улыбки понимаю — мечтает перевести тему, но… не успевает. Его телефон начинает истошно выкрикивать мелодию популярного репера.

Глянув на экран, Иван отворачивается и бубнит себе что-то под нос. Я замечаю, как его щеки снова вспыхивают, и краска даже до ушей добирается. Это звонит его девочка?..

Ваня не отвечает на звонок. Он наспех отключает звук и собирается запихнуть смартфон в задний карман своих шорт, но я спрашиваю, заставив его замереть:

— Если это звонит твоя девушка, ты можешь с ней поговорить. Я могу выйти… эм, вдруг ты стесняешься?

— Это не она.

— А кто?

Сын бросает на меня выразительный взгляд, от которого мне становится тошно.

— Ясно.

На меня не смотрит — вдаль. А мне вдруг становится не по себе. Я радуюсь, но лишь с одной стороны своей души — там, где рана еще свежа. Там, где болит и режет. Но с другой?..

— Ты с ним говорил? — спрашиваю тихо.

Ваня морщится и ведет плечами. Молча.

Ясно…

— Вань…

— Не надо.

— Ты не можешь его игнорировать. Он твой отец.

— Я и не игнорирую, — хмыкает он, скосив на меня глаза, — Просто отвечаю не всегда.

— Не смешно.

— Мам… — вздохнув, сын все-таки поворачивается ко мне лицом и снова становится слишком серьезным, — Я не игнорирую его. Мы переписываемся… кхм, почти.

— И как это понять?

— Я отвечаю не всегда. Ссылаюсь на треньки.

— Почему?

— Не могу с ним разговаривать. Не могу… понять. И, кажется, простить.

— Злишься?

— Злюсь. Он не имел права так с тобой поступать, тем более, если сам учил меня обратному. Помнишь… как-то раз я послал тебя в жопу?

Помнила ли я? Ох, еще бы! Похоже, мне вообще обиды сложно отпускать. Ну или я слишком ранимая… для близких. Я помню. С Ваней тогда было сложно в целом, ведь в какой-то момент он стал чрезмерно кусачим. И да, послал меня прямо в задницу, мелкая скотина! Это было больно. Я долго плакала потом в шкафу, как бедный родственник.

Но ему об этом знать необязательно. Не хочу, чтобы мой сын себя за это винил — он и без меня винил. Порой, как мне кажется, этого тоже может быть слишком много.

Я неопределенно веду плечами, а Ваня усмехается.

— А я вот хорошо помню. Отец со мной потом долго разговаривал… после того, как отвесил первый в жизни подзатыльник.

— Что?! Он тебя ударил?! Это…

Уродство! Я не позволяла бить своего сына! Не верю в такие методы воспитания! Как он мог?! Это…

— …было правильно, — тихо перебивает Ваня, заставив меня замереть.

Сын кивает пару раз с горькой улыбкой. Хмурится. В глаза мне больше не смотрит, только в пол.

— Это было правильно, потому что порой нужно получить пиздюлину…

Ваня! — хочу его отругать, но язык прилипает к нёбу. Жадно впитываю то, что он говорит дальше…

— …чтобы дошло лучше. До меня тогда не доходило иначе. Отец был прав, и прав в том, что сказал.

— А что он сказал?..

— Что ты — моя мама, которая рожала меня пятнадцать часов. Которая отказалась от своей мечты ради меня. Которая заботится, любит меня, поддерживает, — Ваня поднимает на меня глаза и слабо улыбается, — Которая всегда будет рядом со мной. Он сказал, ты простишь, конечно, но… это не значит, что я имею право платить тебе взамен грубостью. Отец сказал, что ты заслуживаешь большего.

Меня пробивает на слезы.

Я быстро вытираю их, ощущая дикий стук сердца на корне языка. Аж затошнило…

Вопросов в голове еще больше, чем ответов. Если Слава такое сказал, а в честности сына сомневаться как бы не приходится, то какого черта тогда он все это устроил?! Совсем больной?! Или «иди ты в жопу» — нельзя; а трахать малолетний шлюх — можно?! Этим оплачивать все то, что я для него делала двадцать с хреном лет — нормально?!

Какая же бредятина…

Вслух, разумеется, не произнесенная.

Вместо того я слабо улыбаюсь, а потом тянусь к руке Ванечки и чуть сильнее сжимаю пальцы.

— Эй, посмотри на меня…

Сын сразу слушается. Я знаю, что он, наверно, никогда не попросит, но ему не хочется терять кого-то из родителей лишь потому, что те не могут разобраться в своих отношениях нормально. Я понимаю. Ревностно, разумеется, но я… да, понимаю. Слава был хорошим мужем, и никто не знал, что он вдруг окажется дерьмом. Это не касается их с Ваней, так как он был и остается хорошим, даже отличным отцом… и пока он не стал дерьмом в его глазах и в плоскости исключительно их отношений, я не имею права вставать преградой. Это нечестно.

— Ваня, послушай. То, что мы с твоим отцом больше не вместе, не значит, что ты не должен с ним общаться.

— Я знаю.

— Разве? — сын поджимает губы и уводит глаза в сторону, я лишь сильнее сжимаю его ладонь, — Знаю, родной, ты на него злишься, ведь тебе кажется, будто бы он предал и тебя. Но это не так. Он предал меня, как женщину, а ты — его сын. Пожалуйста, не соединяй эти две роли воедино. Так неправильно.

Вздохнув, Ваня снова переводит на меня глаза. Его телефон по-прежнему звонит. Я усмехаюсь: Слава может быть очень настойчивым и целеустремленным, если ему это нужно. Сын ему нужен. Я всегда это знала и, даже несмотря на все произошедшее, не жалею, что когда-то решила родить ему ребенка. В плане отца… Слава, пожалуй, лучший выбор. Бывший муж Алены звонит их дочери один раз в месяц и почти не присылает деньги, ссылаясь на то, что они в них и не нуждаются. Это так, конечно! Только дело-то и не в деньгах…

— Точно все норм? — тихо спрашивает сын сдавшись.

Я усмехаюсь, отпускаю его и падаю на спинку дивана.

— Да.

Еще подумав пару мгновений, просканировав меня на предмет обмана, Ваня все-таки поднимается на ноги и выходит из домика.

Я прикрываю глаза.

Кукушка кукует, где-то горит костер, а шишки в лесу, наверное, падают. Но мне спокойно. На душе какой-то штиль…

Не перед бурей бы, конечно.

Повинуясь инстинктам, открываю глаза и выглядываю в окно, а там… натыкаюсь на взволнованный взгляд сына. Хмурюсь: что? Ваня слегка мотает головой и отворачивается. До меня доносится тихий голос:

— Нет, пап, я не знаю, где она. А что? Что-то случилось?..

Ну да.

Да… разумеется.

Проклиная себя и свою экспрессивность, чрезмерную эмоциональность или… банальную неспособность сдержаться! Когда нужно было сдерживаться! Я смотрю в потолок. Возможно, если бы все-таки мне удалось стать хирургом, то я бы и в жизни ошибок не наделала…

Но я наделала.

Не нужно было подавать заявление на развод так скоро и резко. Он получил уведомление и ищет меня. Очевидно, у Алены не нашел, на работе и дома тоже. Что остается?..конечно же, сын.

Надо предупредить маму…

Внутренне стону. Не хочу этого разговора, но… наверно, она испытывает ко мне то же самое, что я испытываю к Ване. Если узнает от кого-то другого о том, что случилось, ей будет больнее вдвойне, потому что… она почувствует стену, за которую прячется душа по мере взросления. А нам, родителям, больно осознавать, что наши дети выросли…