«Домик номер шесть»

Даша

…На кухни, в бережных и нежных хрущёвках

Хранилище надежд для потомков, рассыпанная соль на клеёнке

Молоко на губах обсохло, всё могло быть неплохо

Всё могло быть неплохо, всё могло быть…

Это первое, что я слышу, когда мы приближаемся к указанному домику с цифрой шесть на фасаде. Я замираю на миг, так как второе — это пьяный голос Вани, который пытается подпевать, но из-за заторможенности, характерной для алкогольного опьянения, не успевает.

Что-то падает.

Я делаю резкий, непроизвольный шаг вперед, а потом смотрю на Славу. Он, опустив голову, прикрыл глаза и старается взять себя в руки. Пожалуй, его чувство вины сейчас особенно ярко ощущается на кончике языка горечью.

Не могу больше молчать и шепчу:

— Это не из-за тебя.

Его губы тут же искажает кривая, горькая насмешка.

— Да. Разумеется.

Едкий сарказм мужа пропускаю мимо ушей и вздыхаю.

— Он узнал, что ему изменила девушка.

Слава резко поворачивает на меня голову, а я жму плечами.

— С лучшим другом. Так что…

— Серьезно?

— Да, — помедлив, я тоже поднимаю глаза и шепчу, — Поэтому готовься. Дальше будет по-настоящему неприятно.

Он сразу понимает, на что я намекаю: сын ударит его без пощады. Сейчас у него она просто отрублена. Он зол, разочарован, ему больно, а тот, кто, как ему казалось, образец моральной силы… сделал то же самое, из-за чего он зол, разочарован и страдает. Все сложилось один к одному: если я не смогла задеть его достаточно сильно, то сын это сделает. Возможно, он скажет то, что я не смогла. И если мои слова можно было бы списать на обиду, то слова сына?..он не сможет. Они слишком близки. Слава придется заглянуть в глаза своего ребенка, и то, что он там увидит, как в отражении зеркала… ему не понравится.

Будь он трусом, Слава бы сбежал. Многие бы могли сбежать. Возможно, он даже хотел бы этого, но вместо того наступает уверенно на первую ступеньку покосившейся, скрипучей лестницы, медлит ровно миг, а потом поднимается и открывает рывком дверь.

Ваню мы видим сразу. Он не прячется.

Лежит поверх одной из кроватей, раскинув руки в стороны, смотрит в потолок. Когда мы заходим в комнату, лениво поднимает голову и… яростно хмыкает. Я уже привыкла к темноте, поэтому вижу — его лицо искажает самая настоящая судорога.

Глаза в глаза.

Не с моими: отец и сын столкнулись, и воздух в комнате моментально стал тяжелее и гуще. Через него приходится буквально продираться.

— Вы посмотрите, блядь, кто пришел… — протягивает Ваня, издает гадкий смешок, а потом снова роняет голову на старый, грязный матрас, — Еще одна шлюха. А я думаю, чем завоняло вдруг?..

— Вань… — делаю крошечный шаг, но Слава меня останавливает, а потом, повернув голову чуть в сторону, тихо просит:

— Выйди. Пожалуйста.

Не хочется, если честно. Какая-то часть меня, которая не поддается логике и отказывается жить по реалистичным правилам, брыкается. Ей страшно. Она хочет встать между ними и защитить… Славу от агрессии сына. Сына от слов, за которые завтра ему будет стыдно. Но… вместе с тем, она чувствует, что сейчас так нужно. Нехотя соглашается с логикой: им действительно лучше поговорить тет-а-тет.

Я киваю и делаю шаг назад. А потом еще и еще.

Прикрываю за собой дверь и поднимаю глаза: на небосклоне зияет луна. Полумесяц. И тысяча тысяч звезд, освещающих накарябанную цифру на фасаде поблекшего от времени домика — шесть.

«Как палата, честное слово…»

Слава

Сердце гулко долбит по ребрам. Я смотрю на своего сына, и я благодарен жене за то, что сейчас она не начала спорить. Боюсь, что мне не хватило бы сил выстоять еще и против нее.

Даша сказала, что сейчас будет по-настоящему неприятно? Она права. Просто было притворяться, что ее слова меня не цепляют. Ревность помогала выжечь ее острые замечания. Их можно было бы объяснить себе. Их можно было бы даже принять! Потому что я заслужил. Но Ваня…

Я и перед ним виноват — это факт, но он… как зеркало, в которое я не хочу смотреться, сейчас выдаст мне порцию правды, от которой я так отчаянно хочу сбежать, да не выходит. Малодушие спасает мало. Попытки сложить с себя полномочия, ровно как и ответственность, встречают глухую стену где-то внутри. За ней засела боль от моего поступка, и да, мне тоже больно. Удивительно, но так и есть. Ведь это я разрушил нашу жизнь, а когда разрушаешь что-то ценное, тебе всегда больно…

Секундный порыв сбежать давлю на корню. Откашливаюсь, а потом медленно прохожу глубже в комнату и сажусь на соседнюю кровать.

Ваня держит бутылку дешевого пойла на своем животе и буравит взглядом потолок с круглыми, грязными пятнами. Хмыкаю.

— Расскажешь, что случилось? — предлагаю примирительно.

Хотя знаю, что он меня пошлет. Я бы тоже послал. Его разочарование буквально физически ощутимо. Но так нужно, чтобы завязать разговор. Хотя бы как-то…

Ваня хмыкает. Бутылка на его животе вздрагивает. Слышно, как пойло толкается о стеклянные стенки сосуда и бултыхается там. Я прикрываю глаза — половину он выжрал точно.

— Бухло не поможет, Ваня.

— А что поможет? — хрипло спрашивает сын, — Шлюха на члене? Такой выход лучше?

Его язык заплетается, а эмоции делают речь почти непонятной, но, к своему сожалению, я понимаю каждое слово. Оно ударяет прямо в сердце. Действительно. Помогает?..

— Нет. Она тоже не спасет.

Ваня медленно переводит на меня взгляд. Через мгновение он резко садится и поворачивается, ставя ноги на пол.

Слишком резко.

Прекрасно это осознавая, я подаюсь вперед и ловлю его раньше, чем он упадет и сломает себе нос.

Ваня дергается и рычит:

— Руки от меня свои убрал!

Я его слушаюсь, только когда помогаю окончательно восстановить равновесие. Примирительно выставляю ладони к нему лицом и двигаюсь дальше. Сын тяжело и часто дышит, глядя на меня исподлобья. Он готов разорвать меня голыми руками. Я тоже причинил ему боль, и это второй осознанный удар под дых.

На миг прикрываю глаза. В меня летит тот-самый-вопрос.

— Как ты мог?! — Ваня шепчет хриплым шепотом.

Шумно выдыхаю и киваю пару раз, снова смотрю на него. Сын прищуривается.

— Я хочу знать. КАК. ТЫ. МОГ. ТАК. ПОСТУПИТЬ?! С ней! За что?! За что ты ее так?! Она же любит! Тебя! Мудак! Ты недостоин этого, а она любит! Столько лет! Мама никогда тебя не предавала, всегда была рядом, а ты… какую-то малолетнюю шлюху трахнул! Нормально спишь по ночам?!

— Нет.

— Что «нет»?!

— Ненормально.

Вздыхаю еще раз и, оперевшись на свои колени локтями, пару раз киваю, глядя на пальцы, в который кручу ключи от машины, чтобы как-то отвлечься.

— Не знаю, что ответить на этот вопрос, Вань. Так… иногда происходит.

— Охуенное оправдание.

— Да нет. Говно это, а не оправдание, но другого у меня нет, — горько усмехаюсь и жму плечами, а потом, собрав храбрость в кулак, смотрю ему в глаза, — Когда ты долго с кем-то живешь, ты перестаешь его замечать, а то, что вокруг тебя происходит, принимаешь, как должное.

— Почему-то она так не принимала! Ни тебя, ни меня, ни нашу семью! — с жаром выпаливает сын и снова попадает в точку.

Я сказал правду: говно это, а не оправдание. Просто, похоже, женщины действительно лучше и сильнее мужчин. Мы слабы. Ни разу не намотавшись, никогда не пройдем полосу препятствий под названием «жизнь». Как бы печально ни звучало.

— Я знаю, — соглашаюсь тихо, — Она — женщина. Они в этой жизни разбираются лучше и лучше умеют противостоять соблазнам.

— Это тоже херовое оправдание! Йа — музсина! И что?! Эта хрень не зависит от пола! — Ваня выплескивает обиду и на меня, и на девушку, а я молча слушаю.

Что мне остается?..

— Ты либо предатель, либо знаешь, что в этой жизни по-настоящему важно! Другого не дано!

Хмыкаю с горечью.

Юношеский максимализм… золотое сечение «либо» и «либо». Мир, поделенный точно пополам… Черт, как же я по этому скучаю. Когда все стало гораздо сложнее?..

— Я люблю ее.

— Пиздеж! Когда любят, не трахают других телок!

— Меня повело.

— Повело?! ПО-ВЕ-ЛО?! Это еще более отвратительно, мерзкое оправдание, папуля! Ты не псина, чтобы не иметь возможности сдерживать свой член за закрытой ширинкой!

Его правда. Идеалистическая. Само собой.

Я киваю.

Помедлив, Ваня снова подается вперед, уперевшись локтями в свои колени. Его голос падает до хриплого шепота:

— Она лучше, чем мама?

— Нет.

— Тогда почему?! Я не понимаю. По-че-му?! Мама делала для тебя все, что ты хотел! Она была, блядь, рядом, когда ты был нищим! Когда тебе было плохо! Или когда русичка влепила тебе двойку, явно занизив оценку! Она тебя успокаивала, а ты… какого хуя?!

Его голос падает и ломается. Ваня вбирает воздух, но выдохнуть уже не может, и я знаю это состояние. Когда сердце разрывается — лучше не дышать. Есть риск сорваться и стать совсем слабым, а слабым не нравится быть никому. Особенно мужчине.

Сын резко подрывает руки к вискам и сильно их сжимает, опуская голову так низко, чтобы я не видел его лица. Но я и это знаю: сорвался…

Слышатся сдавленный, раненые хрипы, переходящие в шмыганье носом. Я не могу на это смотреть. Только сейчас я в полной мере осознаю, как всего одна ебучая ошибка нахлобучила меня так, что я никогда это до конца не смогу расхлебать.

Один раз! И ты разрушаешь, перечеркиваешь и уничтожаешь все, что тебе дорого. Оставляя на сердце своего дома огромный шрам, который, может быть, затянется и, если ты сильно постараешься, перестанет бросаться в глаза, но… всегда будет там. На фундаменте. Он никогда и никуда не денется…

Блядь…

Горло сжимает болевая судорога. Из-за одной ошибки я даже не могу успокоить своего ребенка, потому что он сейчас не хочет моей помощи. Он ее отталкивает и обороняется, покрываясь шипами. И его можно понять, правда. Как верить тому, кто сделал то же самое, что причинило тебе первую, но самую яркую боль?..

Я подаюсь вперед и обхватываю его за плечи. Действую по наитию, правда. Даша в таких вопросах всегда разбиралась лучше, но это должен быть я. Я должен все объяснить, потому что, возможно, из-за того, что нахожусь на этой стороне баррикады, мне будет проще донести…

Во всем нужно искать свои плюсы.

Прислоняюсь лбом к его макушке и хрипло, четко проговариваю:

— Ты ни в чем не виноват, Ваня. И дело вообще не в тебе.

— Пусти! Это вообще не твое собачье дело! Не суй нос!

Я не отпускаю, но решаю зайти с другой стороны. Открываю сердце нараспашку — спазм давит сильнее, переходя в область груди. Там печет, горит и освежует заживо что-то самое сокровенное и нежное.

Дышать, блядь, сложно.

Так.

Хорошо.

Соберись.

Киваю, сильнее сжимая его плечи, и снова заговариваю:

— Твоя мама ни в чем не виновата. Она — лучшая женщина на этой земле, и мне безумно повезло, что когда-то Даша согласилась пойти со мной на свидание. Я его не заслуживал.

Сын снова дергается, но уже слабее. Мне кажется, я встаю на нужную тропинку, и это меня мотивируют идти дальше. Я вздыхаю и сильнее вдавливаюсь в его макушку:

— Я любил и люблю ее больше всего на свете…

— И трахал телку. Ну да! Пусти!

— Я ее не трахал, — произношу хрипло, Ваня застывает.

Это правда. Которая ни хрена не меняет, но да — правда.

Сын медленно отстраняется и заглядывает мне в глаза. Неверие сменяется злостью:

— Ты меня за лоха держишь?! Я видел, как ты пялился на ту суку! Я. Это. Видел! Собственными глазами, ты! Козлина!

— Я действительно смотрел на нее. Я ее хотел. Меня повело. Очень сильно повело, Вань. Разве я это отрицаю? Просто до секса так и не дошло. Я не смог. Испугался и сбежал. Если тебе будет угодно…

Пару мгновений он молчит, а потом хмыкает.

— Это тебя оправдывает?

— Я не ищу себе оправданий, потому что действительно все это делал. И хотел, и целовал, и пошел с ней в номер. Я этого хотел.

— И что же тогда не выебал?

— Не смог.

— Виагрой бы закинулся, старпер!

— Дело не в этом.

— А в чем?

— В том, что двадцать лет я любил твою мать, и в тот момент, когда мог взять другую, меня как ошпарило. Это бы означало, что я готов все закончить и отпустить Дашу — а я не был готов. Секс с Ангелиной означал бы точку, которую я не мог поставить.

— Где логика? Ты сам сказал, что хотел эту бабу и пошел с ней. Я не врубаюсь.

— За двадцать лет мне показалось, что чувства стали привычкой. Я подумал, что просто привык любить твою мать, но от правды уже ничего не осталось. Мы просто близкие и родные люди, которые живут рядом, а страсти и огня — нет.

— И?

Слабо улыбаюсь.

— Мне показалось. Потому что любить твою мать — это действительно стало моим рефлексом. Но не в плохом смысле.

— А как может быть в хорошем?

— Как дышать, например. Любить ее — это как дышать. Так же просто, как само собой разумеющееся. Я просто… потерял ценность.

— Чему?

— Тому, что «быть рядом» — это не данность, а привилегия. Я забыл, что это привилегия, Ваня.

— Я тебе не верю, — совсем по-детски шепчет сын, а я хмыкаю и тяну его к себе за шею.

Обнимаю. Он позволяет — и это заставляет меня прикрыть глаза от новой, накатившей судороги моего сердца.

Произношу хрипло, ощущаю его горячее дыхание мне в грудь.

— Если нет любви, то все просто. Все стирается и забывается, сын. Ты не думаешь о своей второй половине, а просто делаешь, потому что этого хочешь. Я не смог, потому что люблю.

— А она смогла, потому что нет… — хрипло шепчет он.

Я с горечью киваю.

— Потому что нет. Но это не беда, Вань.

— Да ну?

— Разбитое сердце в первый раз ощущается остро. Я помню. Мне тоже когда-то разбивала сердце похожая на твою Катю девушка.

— Но это не мама?

— Твоя мама тоже разбивала мое сердце.

— Да ты что? — ядовито хмыкает он, а я усмехаюсь.

— Да. Когда подала на развод. Твоя мама разбила мое сердце, когда подала на развод, и это, поверь, ощущается гораздо тяжелее, чем то, что когда-то сделала моя версия Кати.

— Почему?

— Потому что когда от тебя уходит твой воздух, ты как рыба, выброшенная на берег. Все заканчивается на этом аккорде.

— У тебя все закончилось?

— Без нее я не знаю, как мне жить дальше, сынок. Но я не собираюсь это выяснять. Я не отдам ее и никуда не отпущу. Обещаю, что все сделаю, чтобы исправить то, что натворил.

— Хах… ну попытайся. Хорошо, что теперь решаешь не ты, а? Поделом. Будешь знать.

Ваня медленно скатывается мне на колени, бросив последнюю реплику так, что ее было почти неслышно и мало что понятно. Но, опять же, я понял каждое слово и усмехнулся, проведя ладонью по его спине.

В окно бьет слабый лунный свет, вокруг меня царит хаус запущения и какая-то молчаливая, спокойная заброшенность. Прямо как я. Этот домик, после уведомления с госуслуг － это я. Хотя нет. Этот домик стал моим олицетворением раньше. Когда я потерялся по жизни и забыл, что значит, потерять любимую женщину навсегда. По-настоящему любимую. Не ту, которой ты загораешься на миг, а потом тухнешь быстрее кометы на небосклоне, а ту, в которой заложена вся твоя жизнь...

Может быть, это действительно хорошо. Что теперь решаю не я. Может быть, так будет только лучше и, сам того не ведая, Ваня вложил мне в руки ключ к дороге обратно?..