Глава 14

– Слушаю. Голос на том конце провода был именно таким, каким я его и представляла, прочитав досье. Усталый, безжизненный, лишенный всяких интонаций. Голос человека, который давно перестал ждать от жизни чего-либо, кроме очередного удара. Он не спросил «Кто это?», он просто констатировал факт своего присутствия на линии, как заключенный, отвечающий на перекличке. Я на мгновение зажмурилась, собираясь с мыслями. В ушах стучала кровь. Этот звонок был прыжком в неизвестность. От него зависело все. – Михаил Андреевич Сорокин? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее. – Допустим, – в его тоне не было ни любопытства, ни настороженности. Только глухая апатия. – Меня зовут Татьяна Александровна Ветрова. Я… – Я не покупаю страховки и не вкладываю в криптовалюту, – перебил он меня тем же монотонным голосом. – Всего доброго. – Подождите! – почти выкрикнула я, боясь, что он сейчас повесит трубку. – Я звоню не по этому поводу. Я звоню по поводу мясокомбината «Заря». На том конце воцарилась тишина. Такая глубокая и тяжелая, что я слышала, как гудит в трубке электричество. Я поняла, что попала в цель. Это название было для него незаживающей раной. – И по поводу женщины по имени Ирина Крамер. Щелчок. Короткие гудки. Он повесил трубку. Я сидела в холодной машине на парковке, сжимая в руке телефон, который вдруг стал тяжелым и бесполезным. Я ожидала этого. Воронов предупреждал меня. Но я не думала, что это будет так… быстро. Так окончательно. Он даже не дал мне договорить. Страх. Его страх был настолько силен, что просочился даже через телефонную линию. Он был как животное, которое, заслышав имя охотника, бросается в самую темную нору. Первым порывом было сдаться. Если он, единственный, кто мог подтвердить мою историю, так напуган даже спустя два года, то чего я пытаюсь добиться? Я одна против машины, которая ломает людей и стирает их в порошок. Может, Геннадий прав? Может, нужно смириться, взять то, что дают, и уйти, пока не стало слишком поздно? Я посмотрела на пассажирское сиденье. Там лежала папка Воронова. Толстая, безликая, наполненная чужой болью, которая так страшно походила на мою. Я увидела перед глазами фотографию Сорокина – его измученное лицо, потухший взгляд. И я увидела свое собственное отражение в этом взгляде. Нет. Я не хотела стать такой. Я не хотела до конца своих дней жить с привкусом пепла во рту, зная, что меня сломали. Я снова посмотрела на листок, который дал мне Воронов. Адрес. Город Реченск, соседняя область. Сто пятьдесят километров отсюда. Решение пришло мгновенно. Если гора не идет к Магомету, значит, Магомет должен сам тащиться к этой чертовой горе, даже если она пытается засыпать его камнями. Я не могла позволить ему спрятаться. Я должна была посмотреть ему в глаза. Я завела машину. Мотор недовольно кашлянул и завелся. Я выехала с парковки и направилась на выезд из города, в сторону Реченска. Дорога была долгой и унылой. Зимний пейзаж за окном был таким же серым и безжизненным, как голос Сорокина. Голые деревья, как скелеты, цеплялись за грязный снег. Низкое небо давило на землю. Я ехала, и в голове у меня прокручивались варианты разговора. Что я ему скажу? Как заставить его слушать? Как пробиться через стену его страха? Папка Воронова лежала рядом, как бомба замедленного действия. Я знала ее содержимое почти наизусть. Каждая деталь его истории была для меня уколом, но и лекарством. Он был моим прошлым и моим возможным будущим. И я должна была изменить это будущее. Реченск оказался именно таким, каким должен быть город, в котором прячется сломленный человек. Маленький, депрессивный, застрявший где-то между советским прошлым и неясным будущим. Облупившиеся пятиэтажки, разбитые дороги, редкие прохожие с усталыми лицами. Я нашла нужную улицу – улицу Строителей. Название звучало как издевка. Здесь давно ничего не строили, только разрушали. Дом Сорокина был типовой «хрущевкой» с грязными, заплаканными окнами подъездов. Я припарковалась поодаль, несколько минут собираясь с духом. Потом взяла папку, вышла из машины и шагнула в ледяную тень здания. В подъезде пахло сыростью, кошками и чем-то кислым. Тусклая лампочка под потолком едва освещала исписанные стены и щербатые ступени. Я поднялась на четвертый этаж. Дверь в квартиру номер 27 была обита старым, потрескавшимся дерматином. Я нажала на кнопку звонка. Звука не было. Сломан. Тогда я постучала. Сначала тихо, потом громче. Костяшки пальцев гулко отозвались о пустоту за дверью. Я уже думала, что дома никого нет, когда за дверью послышались шаркающие шаги. Лязгнула цепочка, щелкнул замок. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы я могла увидеть лицо в щели. Это был он. Сорокин. Но он выглядел еще хуже, чем на фотографии. Глубокие морщины изрезали его лицо. Седые, нечесаные волосы. Глаза – красные, воспаленные, полные застарелой боли и подозрительности. Он был одет в старый, растянутый свитер. – Что вам нужно? – прохрипел он, и я почувствовала слабый запах перегара. – Михаил Андреевич, – сказала я как можно спокойнее, хотя сердце колотилось где-то в горле. – Меня зовут Татьяна Ветрова. Я та, что вам звонила. Его лицо исказилось. Это была смесь страха и злости. – Я же сказал, вы ошиблись, – он попытался закрыть дверь, но я успела выставить вперед ногу, не давая ей захлопнуться. – Пожалуйста, не закрывайте! – в моем голосе прозвучали умоляющие нотки. – Я проехала сто пятьдесят километров не для того, чтобы поговорить с вашей дверью. Пять минут. Я прошу всего пять минут вашего времени. – У меня нет для вас пяти минут! – прошипел он, налегая на дверь. – Уходите отсюда! Немедленно! – Ирина Крамер! – громко сказала я. – «МясоПром»! Эта схема! Я знаю, как они это сделали! Они делают то же самое со мной прямо сейчас! Он замер. Давление на дверь ослабло. Он смотрел на меня через щель, и в его глазах я увидела проблеск чего-то, похожего на понимание. Но страх был сильнее. – Я вам ничем не могу помочь, – сказал он глухо. – И не хочу. Уходите. Вы навлекаете беду и на себя, и на меня. – Я принесла вам вот это, – я подняла папку. – Здесь все. Вся их схема. Не только с вами. С другими тоже. Я наняла частного детектива. Я собрала доказательства. Он посмотрел на папку, потом снова на меня. – Зачем вы это делаете? Что вам от меня нужно? – Мне нужно, чтобы вы перестали бояться. Мне нужно, чтобы вы рассказали свою историю. В суде. Как свидетель. При слове «суд» он отшатнулся, как от удара. – Суд? – он рассмеялся. Тихим, жутким, дребезжащим смехом. – Вы в своем уме? Я уже был в суде! Я пытался бороться! И что в итоге? Они разорили меня. Они подали на меня встречный иск. Они угрожали моей семье, моей жене, моим детям! И я им верю! Он говорил шепотом, но каждое слово было наполнено таким ужасом, что у меня по спине пробежал холодок. – Уходите, женщина! – его голос сорвался. – Они отняли у меня все: мой завод, мой дом, мою семью, мое имя! Все, что у меня осталось – это жалкая жизнь в этой конуре. И я не позволю вам отнять у меня и это! Уходите! Он с силой рванул дверь на себя. Я едва успела убрать ногу. Цепочка натянулась, дверь захлопнулась. Лязгнул замок, потом еще один. Я осталась одна в полутемном, вонючем подъезде. Я стояла несколько минут, прислонившись лбом к холодному дерматину. Я слышала, как за дверью он тяжело дышит. Я чувствовала его страх, его боль, его бессилие. И я понимала его. О, как я его понимала. Они не просто забрали его бизнес. Они вырвали из него стержень, сломали его волю, убили в нем бойца. Они превратили его в тень, дрожащую от любого шороха. Слезы отчаяния и ярости подступили к горлу. Я проиграла. Этот раунд я проиграла. Я сделала ставку на сломленного человека, надеясь, что в нем еще осталась искра. Но искры не было. Там был только пепел. Я медленно спустилась по лестнице, вышла на улицу. Морозный воздух обжег лицо. Я села в машину, бросила папку на сиденье. Она упала с глухим стуком. Досье на рейдера. Досье на мою собственную судьбу. Я сидела и смотрела на унылый дом напротив. Что дальше? Возвращаться домой? Смириться? Признать поражение? Нет. Именно в этот момент, на самом дне отчаяния, во мне что-то переключилось. Его страх не заразил меня. Наоборот. Он подействовал как противоядие. Я увидела, во что они меня превратят, если я сдамся. Я не хочу так жить. Я не хочу так умирать. Я поняла свою ошибку. Я пришла к нему со словами, с призывами к справедливости, с абстрактной надеждой. А ему нужно было нечто другое. Ему, утопающему в своем страхе, нужно было не обещание спасения, а реальный спасательный круг. Что-то, что он мог потрогать. Что-то, что могло бы перевесить его ужас. И у меня это было. Неопровержимые доказательства их мошенничества. Доказательства, которых у него не было во время его суда. Я достала телефон и нашла в контактах номер курьерской службы. Я не сдамся. Я только изменю тактику. Если он не хочет открывать мне дверь, я войду к нему через почтовый ящик. Я заставлю его увидеть правду, даже если ему придется для этого прожечь дыру в стене его страха… Поздним вечером, когда я сидела дома и в сотый раз перечитывала материалы досье на Ирину, зазвонил телефон. Алина. Я посмотрела на часы – в Германии было уже за полночь. – Мама, – в ее голосе звучала тревога, – что происходит? Я не могу уснуть, чувствую, что с тобой что-то не так. – Все нормально, доченька, – попыталась я успокоить ее. – Просто дела на заводе… – Мама, не ври мне! – резко сказала Алина. – Я знаю тебя тридцать лет. В последние недели ты какая-то напряженная, говоришь односложно. А когда я спрашиваю про папу, ты вообще молчишь или меняешь тему. Я замолчала. Дочь была права – скрывать от нее происходящее становилось все сложнее. – У вас с папой проблемы? – прямо спросила она. – Алин… – Мама, я взрослая женщина, у меня двое детей. Если у тебя серьезные проблемы, я имею право знать. Может быть, мне нужно приехать? – Ни в коем случае! – резко ответила я. – У тебя своя семья, свои дела, дети маленькие. Я справлюсь сама. – Мама, ты меня пугаешь. Что происходит на самом деле? Я закрыла глаза, собираясь с силами. Рассказать все – значит втянуть дочь в эту грязную историю. Но и дальше лгать ей я не могла. – У нас… сложная ситуация с заводом, – сказала я осторожно. – Появились люди, которые хотят его забрать. Нечестными методами. – А папа? – Папа… папа оказался на их стороне. Пауза была долгой и тяжелой. – Господи, – прошептала Алина. – Мама, приезжай к нам. Прямо сейчас. Завтра же бери билет… – Нет. Если я сейчас уеду, они выиграют без боя. Я не могу этого допустить. – Но что ты можешь сделать одна против всех? – Не знаю, – честно призналась я. – Но попытаюсь. Этот завод дело моей жизни, твоего деда. Я не имею права его отдать.