Глава 22

В пятницу утром, звонок следователя, был ударом под дых. Я еще не успела толком проснуться после очередной бессонной ночи, проведенной над подготовкой возражений на иски Геннадия, когда зазвонил телефон. На дисплее высветился номер следственного комитета. – Татьяна Александровна? – голос следователя Петренко звучал официально и отстраненно. – Александр Михайлович Петренко беспокоит. Вынужден сообщить вам неприятную новость. Я села на край кровати, мгновенно проснувшись окончательно. – Слушаю вас, Александр Михайлович. – По результатам проведенной проверки по вашему заявлению принято решение об отказе в возбуждении уголовного дела. Состав преступления не установлен. Слова ударили меня, как обухом по голове. Я молчала несколько секунд, пытаясь осознать услышанное. – Как это не установлен? У нас же есть все доказательства. Документы о хищениях, свидетельские показания, аудиозаписи… – Татьяна Александровна, – терпеливо объяснил Петренко, – проведенная экспертиза показала, что все спорные финансовые операции были совершены на основании действующей доверенности. Ваш супруг имел полное право распоряжаться средствами предприятия. – Но доверенность была получена обманным путем! Я была больна, не понимала последствий… – Нотариус Петрова дала показания, что на момент подписания вы находились в ясном сознании, отдавали отчёт в своих действиях. Медицинских противопоказаний для подписания документов не было. Я чувствовала, как внутри все опускается и холодеет. Три месяца работы, сбора доказательств, мучительного ожидания – и все насмарку. – А записи разговоров с Ириной Крамер? – Записи признаны недопустимыми доказательствами. Они сделаны без согласия второй стороны, что нарушает статью 23 Конституции РФ о неприкосновенности частной жизни. – Александр Михайлович, – я старалась говорить спокойно, хотя внутри все кипело, – вы же сами видели, как работает их схема. Показания Сорокина, технические экспертизы… – Показания гражданина Сорокина касаются других лиц и других событий. Формально это не связано с деятельностью вашего предприятия. А технические нарушения – это предмет гражданско-правовых отношений, а не уголовного преследования. Я понимала – это не объяснения, это отписки. Кто-то очень постарался, чтобы дело было спущено на тормозах. – Когда я смогу получить постановление об отказе? – Сегодня после обеда можете забрать в канцелярии. И еще, Татьяна Александровна… – Да? – Меня переводят в другой регион. С понедельника я не буду больше курировать дела по вашему району. Конечно. Удобно. Неугодного следователя убирают подальше, чтобы он не мешал «правильному» ходу событий. После разговора с Петренко я долго сидела на кровати, глядя в стену. Последняя надежда на справедливость в рамках уголовного права рухнула. Теперь оставались только гражданские суды, где все решалось не фактами, а качеством юристов и административным ресурсом. Позвонила Анатолию. – Толя, дело не возбуждают. Отказ по всем пунктам. Он выругался, что для него было нехарактерно. – Значит, добрались и до следователя. Ну что ж, будем действовать через гражданские суды. У нас все документы есть, можем подать иск о возмещении ущерба. – А толку? Если они могут влиять на следователей, то на судей тем более могут. – Не все судьи продажные, Таня. Есть еще честные люди в системе. Будем искать. Но удар за ударом продолжали сыпаться на меня, как камни лавины. В понедельник утром, когда я приехала на завод, меня встретил взволнованный Петрович. – Александровна, беда. Ирина приехала. – Какая Ирина? – Крамер. Она в городе. Вчера видели в ресторане «Европа», ужинала с какими-то мужчинами в дорогих костюмах. Светится, как новенькая копейка. Я почувствовала, как в груди разгорается знакомый холодный огонь. Ирина вернулась. Та самая женщина, которая разрушила мою жизнь, теперь беспечно празднует победу в том же городе, где я борюсь за выживание. – Где именно видели? – В центре. Вышла из дорогого магазина с кучей пакетов. Новая машина, иномарка. Одета как королева. – Значит, денег у нее достаточно. – Еще как достаточно. Говорят, сняла квартиру в элитном доме на набережной. Посуточно, но дорогущую. Я представила себе эту картину. Ирина, разодетая в дорогие наряды на краденые деньги, демонстративно наслаждается жизнью в том самом городе, где оставила за собой выжженную землю. Это было не просто возвращение – это была провокация. Плевок в лицо всем, кто пострадал от ее действий. – А Геннадия с ней не видели? – Нет, она одна. Но телефон названивает постоянно. Видимо, кто-то важный. Вечером того же дня информация подтвердилась из другого источника. Мне позвонила Анна Степановна. – Татьяна Александровна, – голос ее дрожал от возмущения, – вы знаете, что эта… женщина осмелилась показаться в городе? – Знаю. А что именно происходит? – Она вчера была в торговом центре «Мегамолл». Покупала украшения в ювелирном. Я сама видела – потратила больше миллиона рублей. На браслет какой-то. А продавщица говорит, наличными платила. Миллион рублей на браслет. Наличными. Пока мои рабочие экономят каждую копейку, пока завод балансирует на грани банкротства, она швыряет краденые деньги на безделушки. – А еще, – продолжала Анна Степановна, – она в салоне красоты была. В самом дорогом. Заказала полный комплекс процедур. Мастер рассказывал: заплатила за месяц вперед, сказала, что надолго в городе. – Надолго? – Так и сказала. «Я теперь здесь надолго. У меня тут дела появились». После этого разговора я поняла – Ирина приехала не просто праздновать победу. Она приехала добивать меня. Финальный аккорд в разрушении того, что когда-то было моей жизнью. На следующий день мое предположение подтвердилось. Утром секретарь принесла мне местную газету «Городские новости». – Татьяна Александровна, – сказала она смущенно, – там про вас статья. Очень неприятная. Статья занимала половину третьей полосы. Заголовок: «Семейный скандал или рейдерский захват? Истерия владелицы мясокомбината угрожает рабочим местам». Я читала, и внутри все закипало от ярости. Автор – некий Игорь Семенов, «экономический обозреватель» – рисовал картину психически неуравновешенной женщины, которая после тяжелой болезни «утратила связь с реальностью» и теперь мешает нормальной работе предприятия своими «параноидальными подозрениями». «По словам источников, близких к ситуации, госпожа Ветрова после выхода из больницы кардинально изменилась, – писал Семенов. – Стала подозрительной, агрессивной, склонной к неадекватным реакциям. Ее необоснованные обвинения в адрес сотрудников и деловых партнеров создают напряженную атмосферу на предприятии и угрожают его стабильной работе». Дальше было еще хуже. Статья намекала на финансовые проблемы завода, на «сомнительные сделки», на «конфликт интересов между супругами-совладельцами». Между строк читалось: женщина сошла с ума от ревности и теперь разрушает семейный бизнес. – Кто этот Семенов? – спросила я у секретарши. – Не знаю, – растерянно ответила она. – Раньше такого журналиста в газете не было. Говорят, недавно приехал из Москвы. Конечно, из Москвы. Специально нанятый для информационной атаки. Я полистала газету дальше и обнаружила еще одну статью того же автора: «Современные технологии против традиционных методов: почему старые кадры тормозят развитие предприятий». Статья была посвящена «проблемам модернизации в пищевой промышленности» и содержала прямые выпады против Петровича, которого называли «консерватором, не способным воспринимать инновации». Также досталось Марье Ивановне – «бухгалтеру старой школы, которая не понимает современные финансовые инструменты». Это была профессионально выстроенная PR-кампания. Сначала дискредитировать меня как неадекватную истеричку, потом мою команду как отсталых консерваторов, а затем представить «МясоПром» как прогрессивного инвестора, готового спасти предприятие от неминуемого краха. Но самый неприятный сюрприз ждал меня вечером. Домой я приехала поздно, усталая и разбитая. Михаил, как обычно, дежурил в машине у ворот. Я помахала ему рукой и направилась к дому. У крыльца меня ждал сюрприз. На ступеньках сидела Ирина. Она выглядела еще лучше, чем прежде. Дорогое пальто, элегантная прическа, безупречный макияж. В руках у нее был букет белых роз – точно такой же, какие когда-то приносил мне Геннадий. – Здравствуй, Татьяна, – сказала она, поднимаясь. – Можно мне войти? Нам нужно поговорить. – Нам не о чем говорить, – ответила я, доставая ключи. – О, напротив. Об очень многом. – Ирина улыбнулась той же хищной улыбкой, которую я когда-то принимала за очарование. – Я пришла предложить тебе мировую. Я остановилась, ключ замер в замочной скважине. – Какую мировую? – Давай зайдем в дом. На улице холодно, да и разговор предстоит серьезный. Я колебалась. Каждая клеточка тела кричала: «Не пускай ее! Прогони!» Но любопытство оказалось сильнее. Мне хотелось услышать, что она скажет. Посмотреть в глаза женщине, которая разрушила мою жизнь. – Пять минут, – сказала я, открывая дверь. – Не больше. Мы прошли в гостиную. Ирина осмотрелась с видом оценщика. – Уютно, – сказала она. – Геннадий рассказывал, что ты сама делала ремонт. Золотые руки. – Говори, зачем пришла. Ирина села в кресло, закинула ногу на ногу. В ее позе была расслабленная уверенность хищника, который знает, что жертва уже в ловушке. – Таня, ты умная женщина. Ты же понимаешь, что проиграла. Уголовное дело не возбуждено. Административные проверки показали множество нарушений. Гражданские иски Геннадия парализовали твой бизнес. Она говорила спокойно, почти дружелюбно. – И что ты предлагаешь? – Разумный выход из ситуации. Ты продаешь свою долю в заводе «МясоПрому». По справедливой рыночной цене, разумеется. Получаешь деньги, освобождаешься от долгов и головной боли, можешь начать новую жизнь. – За сколько? – Тридцать миллионов рублей. С учетом текущих проблем предприятия это очень щедрое предложение. Тридцать миллионов за завод, который стоил больше сотни. За дело всей жизни, за двадцать восемь лет труда. За наследство моих родителей. – А если откажусь? Ирина пожала плечами. – Тогда все пойдет своим чередом. Административные проверки продолжатся. Геннадий выиграет свои иски – у него очень хорошие адвокаты. Завод обанкротится. Его купят на торгах за копейки. Ты останешься ни с чем. – А ты получишь свои комиссионные от «МясоПрома»? – Я получу справедливое вознаграждение за проделанную работу, – холодно ответила Ирина. – Но дело не в деньгах, Татьяна. Дело в том, что ты мешаешь прогрессу. Твой завод мог бы стать частью большой, современной компании. Создавать новые рабочие места, внедрять передовые технологии. А ты цепляешься за прошлое. – Как Сорокин цеплялся за прошлое? Лицо Ирины дернулось – впервые за весь разговор она показала эмоцию. – Сорокин был неэффективным управленцем. Его предприятие все равно бы обанкротилось. Мы просто ускорили неизбежное. – И сколько таких «неэффективных» предприятий вы «ускорили»? – Достаточно, чтобы знать: сопротивление бесполезно. Таня, ты можешь выбирать только между тридцатью миллионами сейчас и полным разорением через полгода. Она встала, поправила пальто. – Даю тебе неделю на размышления. После этого предложение будет снято. – А если я соглашусь, что гарантирует, что вы оставите в покое мою семью? – Мы не трогаем семьи, – ответила Ирина с наигранным удивлением. – Мы цивилизованные люди, ведем цивилизованный бизнес. – Тогда объясни мне, кто угрожал моим внукам в Германии. – Понятия не имею, о чем ты говоришь. Возможно, у тебя появились проблемы с другими недоброжелателями. Она направилась к выходу, но у двери обернулась. – Кстати, Таня. Статьи в газете читала? Очень объективное освещение ситуации. Завтра выйдет продолжение. Про твоих «незаменимых» сотрудников. Думаю, тебе понравится. Дверь захлопнулась. Я осталась одна в гостиной, которая еще пять минут назад была моим домом, а теперь казалась оскверненной присутствием этой женщины. Тридцать миллионов. За завод стоимостью больше сотни. За дело всей жизни. За честь и достоинство. Я подошла к окну, увидела, как Ирина садится в дорогую машину и уезжает. Наверняка к Геннадию, рассказывать о своем визите. Наверняка они будут смеяться над моим «упрямством». Но они ошибались в одном. Я действительно проиграла большинство сражений. Но война еще не была закончена. И пока у меня оставались силы дышать и мыслить, я буду сопротивляться. Даже если весь мир против меня. Даже если шансов на победу практически нет. Потому что сдаться – означало предать память родителей, предать доверие людей, которые верили в меня, предать саму себя. А этого я сделать не могла.