Глава 7. Мужчина на тракторе

Трактор останавливается в нескольких метрах от автобуса.

Двигатель продолжает рокотать, заглушая шум ливня. Фары режут темноту, выхватывают потоки воды и глубокие колеи, заполненные жидкой грязью.

Дверца кабины распахивается.

На подножке появляется мужчина.

Сначала я вижу тяжёлые сапоги, потом широкие плечи и промокшую рубаху, прилипшую к телу. Мужчина спрыгивает на дорогу легко, несмотря на огромный рост. Дождь мгновенно заливает короткие тёмные волосы, стекает по суровому лицу.

Он даже не пытается укрыться. Водитель автобуса выбегает ему навстречу.

— Стёпа! Хорошо, что ты здесь. Нас понесло, задние колёса сели, а потом ещё ремень…

— Вижу.

Незнакомец произносит одно слово, но водитель сразу замолкает.

Мужчина обходит автобус. Опускается на корточки возле колеса, погружённого в грязь почти до середины, потом поднимается и несколько секунд смотрит на дорогу.

Пассажиры прилипают к окнам.

— Тихонов это, — сообщает сидящая впереди старушка. — Степан. Из Воскресенки.

Имя ничего мне не говорит.

Я уехала слишком давно. В деревне люди появляются, женятся, заводят детей, стареют. Наверное, Степан переехал сюда уже после моего отъезда.

Водитель открывает дверь. В салон врывается холодный ветер.

— Выходить не надо! — кричит он. — Сейчас нас вытащат.

Степан приносит толстый металлический трос и бросает один конец водителю. Второй закрепляет на тракторе. Движения у него точные и быстрые. Он не суетится, не ругается, не жалуется на погоду.

Кажется, дождь ему вовсе не мешает.

Через несколько минут двигатель трактора взвывает. Автобус дёргается, кренится набок. Женщина рядом испуганно хватается за спинку сиденья.

Я прижимаю к груди пластиковый стакан с фиалкой.

— Давай! — кричит водитель.

Колёса вращаются, разбрызгивая грязь. Автобус снова дёргается и медленно выползает из колеи.

Пассажиры облегчённо выдыхают.

Но радость длится недолго.

Водитель пробует завести двигатель, потом открывает капот. Степан стоит рядом, заслоняя его от дождя широкой спиной. Они о чём-то говорят. Наконец водитель разводит руками и возвращается в салон.

— Ремня запасного нет. До утра отсюда не уедем.

Сразу поднимается шум.

Люди требуют вызвать другой автобус, спрашивают, где будут ночевать, возмущаются, что купили билеты не для того, чтобы сидеть посреди поля. Водитель пытается объяснить, что ближайшая машина прибудет не раньше, чем через два часа.

Я смотрю в тёмное окно.

До Воскресенки осталось совсем немного. Пешком я бы дошла, если бы не ливень, сумка, книги и цветок.

Степан поднимается в салон.

Под его сапогами хлюпает вода. Рубаха промокла насквозь и подчёркивает мощную грудь. Рукава закатаны до локтей, на предплечьях выступают крепкие жилы. На правой ладони виден свежий порез.

Он осматривает пассажиров тяжёлым взглядом.

Разговоры постепенно стихают.

— В Воскресенку кто? — спрашивает Степан.

Я поднимаю руку.

— Я.

— Ещё?

Никто не отзывается. Мужчина смотрит на мои вещи.

— Собирайся.

Это звучит не как предложение. Я невольно напрягаюсь. За последние дни слишком много мужчин пытались решить за меня, куда мне идти и что делать.

— Благодарю, но я дождусь другого автобуса.

Степан хмурится.

— Какого?

— Водитель сказал, что за нами приедут.

— Через два часа, если мост не размоет. А его размоет.

— Всё равно не хочу вас затруднять.

Он смотрит на меня так, словно я произнесла очевидную глупость.

— Мне туда.

— Я понимаю. Но мы не знакомы.

В его глазах мелькает что-то похожее на одобрение.

— Степан Тихонов.

— Дарья Частина.

Мужчина замирает.

— Частина?

— Да.

— Нины Петровны дочка?

Теперь удивляюсь я.

— Вы знаете мою маму?

— Знаю.

Он больше ничего не объясняет. Берёт сумку прежде, чем я успеваю возразить, легко поднимает её одной рукой и направляется к выходу.

— Довезу.

Я смотрю ему вслед.

— Девушка, езжайте, — советует водитель. — Степан надёжный. С ним не пропадёте.

Раньше эти слова успокоили бы меня. Теперь я не хочу ни с кем пропадать или не пропадать. Я хочу сама отвечать за свою жизнь.

Однако оставаться ночью в сломанном автобусе тоже неразумно.

— Спасибо, — говорю водителю.

Прижимаю к себе фиалку, беру книги и выхожу под дождь.

Степан уже закинул сумку в кабину. Заметив книги, молча забирает и их.

— Осторожнее, пожалуйста, — прошу я. — Там документы.

Он чуть приподнимает бровь, но отвечает спокойно:

— Залезай.

Кабина высокая. Я ставлю ногу на скользкую подножку, хватаюсь за ручку, но сапог соскальзывает.

Сильная ладонь ложится мне на талию. Степан одним движением поднимает меня и ставит в кабину.

— Я бы справилась, — говорю, повернувшись к нему.

— Вижу.

В его голосе нет насмешки, хотя ответ звучит именно так.

Он забирается следом, захлопывает дверь и садится за руль. В тесной кабине сразу становится ещё теснее. От Степана пахнет дождём, мокрой землёй и машинным маслом.

Фиалку я устраиваю на коленях.

— Пристегнись.

— Здесь есть ремень?

Степан наклоняется ко мне. Я невольно отстраняюсь, но он только вытягивает ремень из-за сиденья и протягивает металлическую пряжку.

— Есть.

Я пристёгиваюсь сама.

Трактор трогается.

Несколько минут мы едем молча. Дворники с трудом размазывают воду по стеклу. Колёса проваливаются в ямы, кабину сильно трясёт.

Степан держит руль уверенно. Его руки кажутся слишком большими даже для массивной чёрной баранки. На костяшках видны старые шрамы. Я ловлю себя на том, что разглядываю его пальцы, и быстро отворачиваюсь.

— Давно из города? — спрашивает он.

— Сегодня уехала.

— Не это спросил.

— Пять с половиной лет назад.

— Значит, ты та самая Даша, которая за городским замуж вышла.

Я напрягаюсь.

— У нас любят обсуждать чужую жизнь.

— В деревне любят.

— А вы?

— Мне своей хватает.

Ответ мне нравится.

— Откуда вы знаете маму?

— Она меня лечила.

— Мама не врач.

— Когда руку распорол, перевязала. Потом заставила к врачу ехать.

Я представляю маму, строго отчитывающую этого огромного мужчину, и впервые за день улыбаюсь.

— Это на неё похоже.

Степан бросает на меня короткий взгляд.

— Улыбка тоже её.

От неожиданности я не нахожу ответа.

Дождь ослабевает. За стеклом появляются знакомые места: поворот к старому карьеру, полуразрушенная остановка, одинокая берёза возле дороги.

Я не была здесь больше двух лет.

Мама много раз просила приехать. Я обещала на майские праздники, потом летом, потом осенью. Но у Игоря всегда находились дела. Ему не нравилась Воскресенка: плохая связь, грязные дороги, отсутствие нормальных магазинов.

«Три дня у твоих родителей длятся как месяц».

Поэтому мы приезжали редко и ненадолго.

— Муж следом будет? — спрашивает Степан.

Я сильнее сжимаю стакан.

— Нет.

— Потом приедет?

— Надеюсь, что нет.

Степан больше ничего не спрашивает. Только переводит рычаг и крепче сжимает руль.

У въезда в деревню трактор подбрасывает на особенно глубокой яме. Стакан выскальзывает из моих рук, но Степан успевает поймать его.

Немного воды проливается ему на брюки.

— Простите.

— За что?

— Я вас облила.

— Дождь раньше успел.

Он осматривает фиалку.

— Листья поломаны.

— Её сбросили с подоконника.

— Кто?

— Неважно.

— Как это неважно?

Я смотрю на тёмную дорогу.

— Мне важно. Но рассказывать об этом незнакомому человеку я не обязана.

— Правильно.

В его голосе снова слышится одобрение.

Через минуту Степан говорит:

— Городские тебя, видать, обидели.

— Меня не обидели. Мне пытались сломать жизнь.

— Не вышло?

Я провожу пальцем по уцелевшему листу фиалки.

— Не вышло.

Степан кивает, словно другого ответа и не ожидал.

— Здесь не дадим.

Я поворачиваюсь к нему.

— Благодарю, но защищать меня не требуется.

— Это ты сейчас так думаешь.

— Нет. Я точно знаю.

Уголок его рта едва заметно приподнимается.

— Ладно, Дарья Частина. Защищайся сама. Если понадобится помощь, скажешь.

Первые дома возникают из темноты внезапно.

В нескольких окнах горит свет. За заборами лают собаки. Трактор сворачивает на нашу улицу, и сердце начинает биться быстрее.

Родной дом стоит почти в самом конце.

На крыльце горит лампа. Калитка открыта. Под навесом вижу маму в старой вязаной кофте, наброшенной поверх ночной рубашки.

Она выбегает под дождь ещё до того, как трактор останавливается.

— Даша!

Я забываю про осторожность, распахиваю дверь и спрыгиваю прямо в грязь.

— Мамочка.

Она обнимает меня так крепко, что становится трудно дышать. Гладит по мокрым волосам, целует в лоб и плачет, не пытаясь скрыть слёзы.

— Приехала. Господи, приехала моя девочка.

— Прости, что так поздно.

— Какая разница? Домой никогда не поздно.

У меня дрожат губы.

Все последние дни я держалась. Перед Игорем, Кристиной, заведующей, полицейскими и хозяйкой комнаты.

Но в маминых объятиях снова становлюсь дочерью, которой не обязательно быть сильной каждую секунду.

Степан выгружает мои вещи.

Мама вытирает лицо ладонями.

— Стёпушка, как ты её нашёл?

— Автобус сел за мостом.

— Спасибо тебе.

— Не за что.

Он ставит сумку на крыльцо. Книги накрыты его курткой и остались сухими.

— Вашу куртку нужно просушить, — говорю я. — Зайдите, пожалуйста. Мама наверняка накормит вас.

— Обязательно накормлю, — подтверждает она.

— В другой раз, Нина Петровна. Мне технику поставить надо.

Степан забирает куртку и направляется к трактору.

— Степан, — окликаю я.

Он оборачивается.

— Спасибо, что довезли.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Затем он коротко кивает и забирается в кабину.

Трактор исчезает за поворотом.

Мама вводит меня в дом. Здесь всё осталось прежним: вышитые занавески, круглый стол, старые часы на стене. Пахнет капустным пирогом, яблоками и печным теплом.

Отец выходит из комнаты, обнимает меня молча.

За ужином мама не задаёт лишних вопросов.

Только подкладывает пирог и касается моей руки, словно проверяет, действительно ли я рядом.

Рассказываю им всё позже. Не сегодня.

В своей комнате я долго не могу уснуть. Дождь стихает, ветки яблони царапают стекло. На подоконнике стоит фиалка в банке с водой.

Здесь безопасно.

Я повторяю это несколько раз и почти верю.

Потом на тумбочке вспыхивает экран телефона.

Я ведь выключала его в автобусе. Наверное, включила, когда показывала маме билет, и забыла снова отключить.

Незнакомый номер.

Открываю сообщение.

«Я знаю, куда ты сбежала».

Игорь.