Глава 8. Тишина перед бурей

Утром меня будит запах горячего хлеба.

Несколько секунд лежу с закрытыми глазами и не понимаю, где нахожусь. Нет привычного гула машин за окном, шагов соседей над головой и звона лифта. Только поскрипывают половицы, за стеной негромко переговариваются родители, а во дворе кричит петух.

Потом вспоминаю.

Воскресенка. Родной дом. Развод.

И сообщение Игоря: «Я знаю, куда ты сбежала».

Незнакомый номер уже заблокирован. Телефон молчит, но это молчание не успокаивает.

Игорь никогда не отступает.

Раньше я считала это достоинством. Он добивался повышения, спорил с начальством, мог часами сидеть над сложным договором. Если муж чего-то хотел, препятствий для него не существовало.

Теперь препятствием стала я.

— Дашенька, ты проснулась? — спрашивает мама из-за двери.

— Да, мамочка.

— Тогда иди завтракать. Молоко стынет.

На кухне меня ждёт кружка парного молока. Поверх белой пенки плавает тонкая золотистая плёнка. Рядом лежат мамины пироги с яблоками.

Я делаю глоток и едва не морщусь. В городе молоко из пакета совсем другое, холодное, почти без запаха.

Мама замечает.

— Отвыкла?

— Немного.

— Ничего. Привыкнешь.

Она говорит это не только о молоке.

Отец сидит напротив и чинит старый фонарь. Вчера я рассказала родителям почти всё. Про измену, Кристину, беременность, угрозы и разгромленную комнату.

Папа выслушал молча. Потом поднялся и долго ходил по кухне, сжимая кулаки.

— Приедет, со мной поговорит, — сказал он.

— Не нужно с ним разговаривать.

— Нужно.

— Папа, пожалуйста. Я подала на развод и не изменю решения. Остальное решат суд и полиция.

Отец не спорил, но по его лицу я поняла: если Игорь появится, за моей спиной спрятаться ему не позволят.

После завтрака мама отправляет меня в огород.

— Морковь надо убрать, пока землю морозом не прихватило. Только не перетруждайся.

— Я не больная.

— А я и не говорю, что больная. Худая только стала.

Она вручает мне старую куртку и резиновые сапоги.

В огороде пахнет влажной землёй и пожухлой травой. Я опускаюсь на корточки возле грядки, тяну за жёсткую ботву. Из земли показывается крупная морковь, неровная, облепленная чёрными комочками.

Работа простая. Выдернуть, отряхнуть, положить в ведро.

Через час начинает ломить спину, под ногти забивается земля, зато мысли наконец замолкают. Я не вспоминаю спальню, сообщения и жалобы. Не думаю, где сейчас Игорь и что собирается делать.

Есть только грядка, прохладный ветер и мама, которая ворчит с крыльца:

— Шапку надень!

Я послушно надеваю.

Вежливость и послушание не одно и то же. Жаль, что поняла это только сейчас.

Первые дни проходят удивительно тихо.

По утрам я помогаю отцу кормить кур, потом работаю в огороде. Перебираю яблоки, сушу травы, мою банки для солений. Мама печёт пироги так часто, словно собирается накормить меня за все годы отсутствия.

Телефон я держу выключенным. Раз в день включаю, проверяю сообщения от Елены Сергеевны и юриста, которого она нашла, затем снова убираю в ящик.

Игорь пишет с новых номеров.

Сначала требует ответить. Потом обещает приехать.

Следом сообщает, что я совершаю ошибку.

Последнее сообщение состоит из трёх слов:

«Я тебя верну».

Я сохраняю его вместе с остальными.

На третий день ко мне приходят школьные подруги.

Лида почти не изменилась. Только волосы стали короче и возле глаз появились тонкие морщинки. Она работает в сельском магазине и воспитывает двух мальчишек. Тоня располнела, вышла замуж за водителя из райцентра и теперь говорит без остановки, словно пытается за один вечер рассказать всё, что произошло за пять лет.

Они приносят банку мёда и домашний сыр.

Мы сидим на кухне, пьём чай с маминым пирогом и вспоминаем школу. Как прятались от физкультуры в старой котельной. Как Тоня однажды перепутала кабинеты и села на урок к младшему классу. Как Лида была влюблена в учителя географии и посылала ему записки без подписи.

Я смеюсь. Сначала осторожно, потом всё свободнее.

Мама, проходя мимо кухни, останавливается в дверях. Смотрит на меня и незаметно вытирает глаза краем фартука.

— Вот, — довольно говорит Лида. — Уже на человека похожа.

— А до этого на кого?

— На привидение. Красивое, воспитанное, но очень печальное.

— Спасибо за уточнение.

— Всегда пожалуйста.

О разводе они не расспрашивают. В деревне новости распространяются быстро, и я уверена, что половина Воскресенки уже знает о моём возвращении. Но подруги ждут, пока я заговорю сама.

За это я им особенно благодарна.

Разговор о Степане начинается случайно.

Тоня спрашивает, кто привёз меня в тот ливень. Услышав имя, многозначительно переглядывается с Лидой.

— Что? — настораживаюсь я.

— Ничего, — слишком быстро отвечает Лида.

— Вы обе сейчас выглядите так, будто знаете страшную тайну.

— У Степана страшных тайн нет, — говорит Тоня. — У него вообще ничего лишнего нет. Ни слов, ни улыбок, ни женщин.

— А женщины считаются лишними?

— Для него похоже.

Лида подкладывает в чай мёд.

— Тихонов здесь лет пять. Дом деда восстановил, землю взял, хозяйство поднял. Сначала один трактор был, теперь три. Коров держит, зерно выращивает, пилораму открыл. Полдеревни у него работает.

— И платит вовремя, — добавляет Тоня. — Когда у Сазоновых дом сгорел, он материалы привёз. Денег не взял. Мост весной размыло, Степан сам технику пригнал.

— Хороший человек, значит.

Подруги снова переглядываются.

— Хороший, — осторожно соглашается Лида. — Только характер кремень. Если решил, с места не сдвинешь.

— А ещё командовать любит, — вставляет Тоня. — Скажет, все делают.

Я вспоминаю короткое: «Собирайся». И как Степан забрал мою сумку, не дожидаясь согласия.

— Заметно.

— Ты ему понравилась, — объявляет Тоня.

— Мы разговаривали меньше часа.

— Для Степана это почти свидание.

— Тоня!

— А что? Он женщин к себе не подпускает. Валентина из сельсовета два года вокруг ходила. Пироги носила, рубашку подарила. Он пироги рабочим отдал, а рубашку вернул.

— Может, размер не подошёл, — предполагаю я.

Лида давится чаем.

— Даша, ты всегда была слишком добра к людям.

Я улыбаюсь, но Степана мы больше не обсуждаем.

На следующий день мама отправляет меня за водой.

Водопровод в доме есть, однако после дождей вода стала мутной. Для чая мама берёт её из старого колодца в конце улицы.

Я надеваю куртку, беру два ведра и иду по знакомой дороге.

Воскресенка кажется одновременно прежней и чужой. Некоторые дома опустели, возле других появились новые заборы. Старую школу покрасили в жёлтый цвет, а на месте заброшенного сарая стоит небольшая пилорама.

Возле неё сложены ровные штабеля досок. Несколько мужчин разгружают брёвна. Один замечает меня, толкает соседа локтем.

Я делаю вид, что не вижу.

Колодец недавно отремонтировали. Новый деревянный навес ещё пахнет сосной, цепь смазана, рядом установлена широкая скамья.

Я цепляю ведро и начинаю вращать ручку.

— Не так.

Голос раздаётся за спиной. Я оборачиваюсь.

Степан стоит у дороги, держа на плече моток верёвки. На нём тёмная куртка, рабочие брюки и тяжёлые сапоги. Без дождя он кажется ещё выше и крепче. Взгляд внимательный, спокойный и слишком прямой.

— Добрый день, — говорю я.

— Добрый.

Он подходит к колодцу и кивает на цепь.

— Перекрутилась.

— Я уже поняла.

— Не похоже.

Я сдерживаю раздражение.

— Благодарю за замечание.

Снова берусь за ручку. Цепь натягивается, ведро ударяется о стенку колодца и застревает.

Степан протягивает руку.

— Дай.

— Я справлюсь.

— В прошлый раз тоже справлялась.

— В прошлый раз была скользкая подножка.

— А сейчас перекрученная цепь.

В его глазах мелькает насмешка.

— Городская барышня, — добавляет он. — Отвыкла от простой работы.

Я вспыхиваю.

— Во-первых, меня зовут Дарья. Во-вторых, я не барышня. И в-третьих, вы ничего обо мне не знаете.

— Знаю, что упрямая.

— А я о вас знаю, что вы привыкли командовать.

— Значит, уже поспрашивала?

— В деревне люди любят делиться сведениями без просьбы.

— Это верно.

Он снимает куртку, кладёт на скамью и подходит ближе. Я не отступаю, хотя Степан возвышается надо мной почти на голову.

— Позвольте пройти, пожалуйста.

— Позволю, когда ведро достанем.

— Я достану его сама.

— До вечера?

— Столько, сколько потребуется.

Несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза. Потом Степан неожиданно усмехается.

Не насмешливо и не зло. Просто уголок его рта поднимается, меняя суровое лицо.

— Ладно, Дарья. Доставай.

Он отходит и скрещивает руки на груди.

Под его взглядом цепь словно назло запутывается сильнее. Я тяну ручку, ослабляю, пробую ещё раз. Ладони начинают гореть.

Степан молчит. Это раздражает сильнее любых советов.

Наконец ведро освобождается и поднимается. Я ставлю его на край колодца, тяжело дыша.

— Видите? Справилась.

— Вижу.

— И без вашей помощи.

— А щёки почему красные?

Я вскидываю голову.

— От усилий.

— Конечно, городская барышня.

— Ещё раз так назовёте, и второе ведро вылью на вас.

Он делает шаг ко мне.

— Попробуй.

В голосе звучит вызов. Сердце почему-то сбивается с ритма, но я спокойно набираю второе ведро.

— Не буду. Я воспитанный человек.

— Это я уже заметил.

Степан забирает оба ведра.

— Что вы делаете?

— Несу.

— Я не просила.

— Знаю.

— Тогда поставьте, пожалуйста.

Он идёт по дороге, будто не слышит. Мне приходится догонять.

— Степан, я серьёзно.

— Я тоже.

— Мне не нужна помощь.

— Два полных ведра донесёшь. Вопрос, сколько воды расплещешь.

— Это моё дело.

— Воду жалко.

Я сердито смотрю на него, а он снова усмехается. У нашей калитки он ставит вёдра на землю.

— Спасибо, — произношу я, потому что мама всё равно учила благодарить.

— Не за что.

Он замечает новую щеколду на калитке. Отец установил её вчера.

— Запираетесь?

— Обычная осторожность.

Взгляд Степана становится тяжёлым.

— Городской муж пишет?

Я выпрямляюсь.

— Это личное.

— Значит, пишет.

— Степан…

— Если приедет и станет безобразничать, позвони.

— Вам?

— Мне.

— Благодарю, но я обращусь в полицию.

— Обращайся. А сначала звони мне.

Он произносит это без улыбки, уверенный, что спорить бессмысленно.

Степан надевает куртку и уходит. Возле поворота оборачивается, словно проверяет, вошла ли я во двор.

Я заношу вёдра на кухню.

— Это Стёпа помог? — спрашивает мама.

— Он не помог. Он самовольно забрал вёдра.

— Понятно, — улыбается она.

— Что тебе понятно?

— Ничего, доченька.

Оставшуюся часть дня я провожу в саду. Обрезаю сухие ветки малины, собираю опавшие яблоки. Воздух пахнет дымом: соседи жгут ботву.

Впервые за долгое время внутри тихо. Не пусто, не страшно, а именно тихо.

Мне кажется, что жизнь постепенно возвращается. Медленно, маленькими частями: маминым пирогом, смехом подруг, холодной водой из колодца. Даже колкими словами мужчины, которого я почти не знаю.

К вечеру отец чинит петлю на воротах. Мама ставит тесто и просит меня принести дрова.

Я выхожу на крыльцо с корзиной.

В этот момент возле калитки останавливается машина.

Не местная. Чистое тёмное такси из райцентра выглядит среди старых заборов почти нелепо.

Задняя дверца открывается.

Сначала показывается огромный букет белых роз. Потом из машины выходит Игорь.

На нём чёрное пальто, тёмные брюки и дорогие городские ботинки, сразу погружающиеся в грязь. Широкие плечи расправлены, челюсти стиснуты.

Игорь расплачивается с водителем и захлопывает дверь.

Такси уезжает.

Он остаётся у калитки с огромным букетом в одной руке и дорожной сумкой в другой. Серые глаза находят меня.

— Здравствуй, Даша.

Я не отвечаю.

Игорь толкает калитку, но новая щеколда не поддаётся.

Его лицо каменеет.

— Открой, — приказывает он. — Я приехал забрать тебя домой.