29. Зина

Рано утром я заезжаю за Владимиром Евгеньевичем и Таней. Его уже ждут на обследовании военные академики и, скорее всего, ему придется уйти на госпитализацию. Пусть лучше так. Я откуда-то уверен, что ему помогут. Пока я возвращался от Кондратьевых в Москву, поднял все свои возможные связи. Даже Васиного брата подключил, хотя тот вообще гинеколог. Мы справимся со всем, нутром чую!

По отцу, правда, вообще ни разу не скажешь, что он болен чем-то смертельным. Выглядит хорошо. Бодрый. Шутить все время изволит — один Хосе чего стоит! Кто-то же его научил непотребству? Танюша, правда, как наседка, начинает ворковать и порхает вокруг него, еще чуть-чуть и сопельки подтирать начнет.

Батя ругается. Таня психует. Едут, надувшись друг на друга, а я даже не знаю, как их успокоить, но я, наверное, тоже бы рычал, если бы Таня со мной как с немощным носилась.

— Тебе ребенок нужен. Рожать тебе пора! Переключишься со своим этим вот «ми-ми-ми» на реального малыша, — выдает Владимир Евгеньевич.

Хорошо, что мы уже приехали. Я застываю от такой отповеди. Таня тоже смотрит с заднего сиденья на отца так, будто его надо в психушку везти, а не в военную академию.

— Давайте поэтапно, — откашлявшись прошу. — Вначале вас вылечим…

— И тебя вылечим, и меня, и ее, — ворчит этот профессор в самом расцвете лет.

— Ты такая же в старости будешь? — поворачиваюсь к Татьяне.

Балерина моя внезапно улыбается и с озорничеством заявляет:

— Хуже!

— Я не старый! — возмущается Владимир Евгеньевич.

— Отлично! Значит, рано помирать! Пойдемте, вас уже заждались.

Я помогаю Танюше выйти. Владимиру Евгеньевичу нет — сам справится. Вообще понимаю его, помню одно ранение свое — невыносимо было. Цапался со всеми из-за бессилия. Правда, я тогда настоял в госпитале остаться, а потом службу продолжить, хотя мог бы вернуться домой и Танюша бы за мной ухаживала бы…

Танюша?

Я думаю о ней так, будто она всю жизнь со мной.

И жаль, конечно, что это неправда. Но есть еще будущее.

— Танюш, мне нужно по делам смотаться. Вас встретят, проводят куда нужно. Но долго тебе здесь не разрешат быть. Как только освободишься, позвони мне, и я заберу тебя, — целую легонько свою сладость и посильнее запахиваю на ней пальто, приподняв ворот.

Сам, как наседка!

Но так хочется о ней заботиться — сил нет.

Она обнимает меня и отпускает.

По пути на работу, мне звонит воспитательница с детского сада, в который ходит Верочка. Я до этого часто разговаривал с ней периодически, интересуясь дочкой. Иногда она дает телефон моей малышке, и мы с ней говорим недолго. Она помнит меня, и тянется. Но администрацию детского сада Света успела настращать против меня. Я и алкоголик с посттравматическим синдромом, и тиран, и негодяй, выгнавший ее с детьми среди ночи в никуда.

Но воспитательница на моей стороне, правда, чтобы не потерять работу, делает максимум из возможного. И я благодарен ей за это.

Некоторое время назад в садик заглянул Костров — меня ведь не пускают. Пообщался с воспитательницей, объяснил всю ситуацию и попросил звонить в любой момент времени.

Я заподозрил неладное, когда воспитательница обмолвилась, что Верочка неуклюжая, спотыкается дома, частенько в синячках. Попросил следить за малейшими подобными проявлениями — потому что на Свету наговаривать не хочу, ведь это дети и может быть, что угодно.

Сегодня голос воспитательницы был взволнован, потому что у ребенка разбита губа и она подавлена. Не понимаю, что происходит. И очень не хочу верить в то, что произошло!

Некоторое время жду Кострова, припарковавшись у садика. Сам не бегу. Не хочу наломать дров. Не сейчас, когда ребенок и так напуган, и накануне нас ждет суд.

Костров же приезжает с группой поддержки. Как полагается адвокату, который всеми способами хочет выиграть дело. Сотрудники отдела опеки, приставы, полиция — все здесь.

Ну, приехали!

— Мих, ты че творишь?! — шиплю на него, когда он довольный выходит из своей новенькой «Бэхи».

— Дочь тебе возвращаю.

— Я бы сам.

— Чтобы тебя посадили нахрен? А потом твоя дочь должна с мудаком расти? — ругается на меня Миха. — Давай в этот раз сделаем все, как полагается! Доверься мне!

Пыхчу злобно, но ничего не остается.

Хорошо, что я оделся сегодня прилично. Костюм с рубашкой. На работу планировал заехать. Все же босс, как никак. Но лицо у меня конечно…

— Ты хоть бороду отрастил бы, а то рожа у тебя больно бандитская. К суду подготовься, — усмехается Костров.

Ну, вот на кой мне такие друзья и адвокаты?

Но знаю, что дело говорит. Надо. Еще и шрам этот, который не видно, но симметрию портит.

У меня берут показания. Кто я и что я. Как узнал и в чем подозреваю.

Затем уже в сопровождении полиции идем в администрацию детского сада.

Заведующая верещит, картинно подливает валерьянки себе в чай и говорит, что никогда не препятствовала мне общению с дочерью, просто «мамочке же виднее, и она переживает за ребеночка».

Одна девушка-инспектор просит меня пройти с ней и воспитательницей в группу, где проводит время Верочка. Дочка со смешными хвостиками в простеньком шерстяном платьице сидит в углу и ни с кем не играет. Задумчиво что-то рисует на листочке. Когда кто-то из детей рассыпает с грохотом кубики по полу, малышка дергается и вжимается в стул.

Свете и Толику не жить! Закопаю! Сам вижу, до чего ребенка довели! Уроды!

— Верочка! Солнышко! — зову ее. Она видит меня, узнает, но не сразу. Робко идет ко мне.

— Папа?

— Ну, конечно, папа! Кто ж еще, милая! — присаживаюсь на корточки и раскрываю ей объятия. Она тут же бежит ко мне и вешается на шею. — Конфета моя!

— Папа! Папа! — смеется девочка. Она очень рада видеть меня. Мое сердце рвется на части. И вот просто… не отпущу ее. Пусть силовиков вызывают, не отдам ее! Никому не отдам! Вдыхаю ее чудесный детский запах. Смешная такая, очень на Самариных похожа. Ничего от Светки и ее родни не взяла.

Надо было раньше бить тревогу! Но я думал — как же! Она же мать! Разве может мама…

Может, вероятно. А если не она, так ее сожитель.

Дальше все, как в тумане. Подключаются психологи, и я рядом с Верочкой, потому что она начинает плакать, стоит мне отойти.

Наконец, мы проходим через весь этот ад. Спасибо Мише, что он многое решает за меня и по-настоящему помогает. Даже больше, чем делал бы это адвокат. Я получаю бумагу, по которой Верочка будет проживать рядом со мной. Это все по-настоящему!

— Завтра придем проверять, как себя чувствует Самарина Вера по вашему адресу жительства. У ребенка должны быть все условия.

Мне дали всего один день на подготовку!

Ради Верочки конечно и не на такое способен! Что ж за жизнь у меня такая? В командировках будто спокойнее дни выдавались.

Но тем ценнее мое счастье!