Глава 16

Макс.

Шесть лет назад…

Я не сдох только благодаря ее фотографиям. Не тем в рамках, которые Соня развесила над столом нашей новой квартиры. Их я знал наизусть и по памяти мог сказать, сколько роз было в свадебном букете моей молодой жены. Семнадцать белых бутонов, скромное платье в пол и серьезный, острый взгляд со снимка прямо на меня. Прямо в душу.

Рамка с фото стояла у меня на рабочем столе и весь день я мог смотреть на нее.

А ночью, перед сном открывал другие. Те, что Соня загружала на свою страницу.

Это было похоже не то на дневник, не то на диалог со мной. Иногда я даже отвечал. Не писал ей, но говорил с телефоном, будто передо мной моя жена.

Чашка кофе в лучах предрассветного солнца. Обшарпанная деревянная дверь какого-то дома. Обои. Вывеска парикмахерской. Обрезанные волосы на кафельном полу. Еда. Много разной красивой еды в эстетичных тарелочках. В инстаграмме такие фото принято пролистывать, я же с вниманием изучал каждую, чтобы понять: что она ест, где бывает, чем живет.

Там было все кроме главного - Сониного лица. Меня ломало, выкручивало до хруста костей от того, как сильно я хотел ее увидеть. Прижать, услышать дыхание на своем плече, почувствовать запах ее волос - карамельный, очень теплый, мой.

Я силой заставлял себя не трогать телефон до вечера, иначе мог залипнуть на несколько часов разглядывая все, что окружало мою жену. Все было мне странным и новым. Я прожил с Софьей больше десяти лет, но впервые шел не впереди нее, и даже не рядом, а отставал на несколько шагов, так, чтобы увидеть мир ее глазами. И мир этот был восхитительно прекрасным, потому моя жена умела находить во всем свое волшебство.

Соня держала свое слово. Не меняла номер и не пряталась.

Я держал свое: наблюдал за нею издали, не смея тревожить. Не звонил. Не писал. Ждал.

Наш контакт состоялся однажды, когда я перевел на ее счет деньги. Половину рыночной стоимости нашей фирмы. Я ждал, что она вернет их обратно. Я ждал, что позвонит первой и скажет что-то колкое и язвительное. Но я не был готов к тишине, последовавшей за этим.

Соня не сделала ничего, ничего не написала, не дала знать, согласна ли с полученной суммой. Только на следующий день выложила новую фотографию - ювелирный салон с паллетами цепочек и браслетов. Соня любила золото и после каждого успешного дела я дарил ей что-то на память. Видимо, она продолжила свою традицию, только на этот раз купила украшение сама.

Хватит, моя девочка. Ты справилась, а я нет. Ты доказала, что можешь жить без меня, я понял, что существовать так больше невыносимо. И теперь можно нарушить свое слово.

Я позвонил ей из машины, мчась по трассе М-6.

Она ответила сразу, после второго гудка, но еще долго молчала в трубку, пока я не сказал:

- Я не могу без тебя.

- Это не мои проблемы.

Я сглотнул. Впервые за несколько месяцев я слышал ее голос, глухой и хриплый, будто все время, пока мы не говорили друг с другом, мы не говорили вовсе. И эти слова первое, что сказала Соня за три месяца разлуки.

- Сонь… - ладони вспотели и скользили по рулю, - я правда не могу. Можешь меня не прощать, можешь ненавидеть, но умоляю, делай это где-то рядом со мной, а не в гребанном Армавире!

- Как узнал, - шепчет моя жена.

Где-то на том конце телефона гомонят люди. Я напрягаю слух, чтобы не упустить ни единого слова, и злюсь от этих криков, звяканья посуды, музыки. Они мешают, они все мешают услышать самое важное! Тон, которым со мной говорит жена.

Он был не отстраненным и холодным как раньше, впервые в нем сквозило… сожаление?

- Это было не сложно. Я ведь уже приезжал к вам, помнишь? Живешь в квартире дедушки?

- Пока да, - уклончиво ответила Соня.

- Хорошо. Тебе хватит вечера, чтобы собрать вещи? Я буду у тебя часов через шесть, максимум семь.

Черт, я еле слышу, что она сказала в ответ. Там кричат, тут сигналят и идут на обгон, потому что с этим звонком я перестал следить за дорогой. Плетусь как дед на раздроченной Волге, пока за мной выстраивалась очередь из машин.

- Сонь… Я сделаю все так, как ты хочешь, только дай мне шанс. Не прощай, только дай шанс, чтобы я все исправил.

- Поздно, Титов.

- Что?

- Говорю, поздно.

- Соня, я не слышу, - зажав плечом телефон, я постарался заткнуть второе ухо. - У тебя очень шумно.

- Потому что я на свадьбе.

- Отлично, мои поздравления молодым. Ты сможешь выйти из ресторана на минутку?

- Вряд ли.

- Что? Почему? - проорал я в трубку, чувствуя, как ко всему этому стала пропадать связь. И без того тихий голос начал прерываться как сердечная кривая на датчике.

- Это моя свадьба, Максим. Я вышла замуж.

Именно в этот момент музыка в динамике заглохла и начал что-то голосить незнакомый мужик. Я только отдаленно слышал крики “Горько”.

- Не верю, - я тяжело сглотнул. - Ты не могла.

- И все же. Убедись сам.

После этих слов она отключилась, а я полез в приложение с ее фотодневником. Сердце колотится как в припадке, кровь стучит в висках, а по лбу стекают капли пота. Уже тогда я чувствовал, что все плохо.

Впервые я увидел Сонино лицо. На этой свадьбе она улыбалась. На нашей нет. Это платье было воздушным, кружевным, в отличие от тяжелого атласа, висевшего у нас в гардеробной. Этот букет не душил запахом медовых роз. Соня держала в руках охапку крохотных ромашек. Этот муж… был просто человеком. А я - нет.

Я листал галерею фото: снимок из ресторана, руки с кольцами, свидетельство о браке и контрольным выстрелом короткое видео, где какой-то смертник целует мою жену в губы. Она смотрит в камеру и заливисто смеется.

Следующий хлопок показался мне продолжением того видеоряда. То ли взорвалась бутылка шампанского, то ли бахнула петарда перед ЗАГСом, то ли груженая фура врезалась мне в лобовое стекло.

Мне повезло и боли не было. Только абсолютная темнота, лишенная даже синих теней на черном фоне. Ничего.

Врачи не знали, что случилось раньше: мозговое кровоизлияние вследствие аварии, или потеря управления на дороге из-за лопнувшей аневризмы у меня в голове.

Еще больше их удивляло, как в той мясорубке у меня получилось выжить.

Они не знали как. Я не понимал зачем.

***

Пробуждение было тяжелым. Я никогда не любил вставать по утрам, едва открывал веки и долго лежал под одеялом, изображая из себя овощ, который не в состоянии поднять даже руку.

На этот раз ничего изображать не пришлось. Я с трудом разлепил глаза, солнце залило белую комнату, отчего мне пришлось сощуриться. Я хотел прикрыть ладонью лицо, но с ужасом понял, что у меня не получится пошевелить даже пальцем.

Я чувствовал тело, но оно было не моим. Что-то чужое и твердое лежало на неудобной кровати, и мозг убеждал, что это полено теперь я.

Голова болела так, будто накануне я пережил гильотину.

Во рту сухо и тяжело дышать. А еще моргать, говорить, думать.

Едва собравшись с силами, я огляделся и увидел Соню. Моя жена полулежала на больничной кушетке возле двери. Русые волосы, немного темнее ее обычного цвета, рассыпались по лицу, не давая мне разглядеть знакомые черты.

Я сглотнул. Соня была беременна. Моя жена беременна моим ребенком! Это невероятно, но не невозможно, по крайней мере так говорили врачи. Дыхание участилось, кровь застучала в висках так громко, будто кто-то был в барабан.

- Сонечка, - позвал я.

Она потянулась, откинула с лица прядь и ахнула, увидев меня.

- Макс, ты очнулся!

Кинулась к кровати, наклонилась и провела ладонью по моему лбу. Сонины руки всегда были горячими. Во сне она накрывала своими ладошками мою грудь, даря такое ценное тепло, телесное и душевное. Сейчас же меня трогало что-то холодное… неприятное. По крайней мере так казалось. Или у меня просто начался жар.

- Я сейчас позову Егора! Я сейчас!

Брата я так и не дождался. Меня вырубило за несколько секунд и единственная мысль, успевшая прийти в голову была до омерзения логичной:

“Это не Соня, дебил. Это Люба”.

Когда я очнулся во второй раз, на кушетке уже сидел Егор. Солнце больше не светило в окно, а судя по теням на лице брата, спал я долго. До ночи. Осталось понять, какого дня, этого или уже следующего.

- Пить, - слова давались мне с трудом.

Егор дернулся во сне, а потом резко, как по команде открыл глаза и уставился на меня.

- Пить хочу, - повторил я.

- Ага, сейчас… - Брат неловко осмотрелся… - Слушай, старик, я сейчас сбегаю, там в коридоре кулер стоит, только ты не вырубайся, ладно? И не умирай, что ли, хорошо?

Я кивнул. Медленно, будто на шее висела гиря. Голова болела так же сильно, только боль была не такой острой. Она отступала и накатывала снова, как волна.

Через несколько секунд мне ко рту поднесли стакан.

- Старик, ты нас всех до усрачки напугал, - прошептал Егор.

Он осторожно держал стакан, не давая мне захлебнуться. Вода медленно стекала мне в глотку, по капле в минуту. Я бы выпил все одним глотком, но сил на это не было.

- Ну, хватит, врач сказал, что много нельзя.

Егор убрал от меня заветную жидкость. Я возмущенно потянул рукой за стаканчиком и только тогда понял, что снова могу шевелить конечностями. Медленно, через боль, все еще не чувствуя, что это тело мое, я снова стал им управлять.

Мы с братом вдвоем уставились на посиневшие толстые, как сосиски, пальцы. Я попытался простучать ими по кровати, по очереди - от мизинца до большого. Не вышло.

- Ну, пианистом тебе теперь не стать, - заметил Егор, - да и машину ты вряд ли сможешь водить.

Поймав мой тяжелый взгляд, брат добавил:

- Зато не будешь ссаться в штаны. Врачи обещали, что ты снова вернешься в мир больших мальчиков и поднятных стульчаков.

- Соня, - не логично, невпопад ответил я.

- Что Соня?

- Соня вышла замуж.

- Пиздец, - прохрипел Егор, и добавил совсем тихо: - вот это вы учудили. Самое время сказать: а я же говорил! Но не буду. Отдыхай.

Потом я снова заснул.

На третий раз меня кормили с ложечки чем-то перетерым. Ничего не говорили, и не отвечали на мои вопросы, только загадочно смотрели друг на друга. Егор на Любу, Люба на врача, все вместе на меня.

Поход в туалет я осилил через неделю. На восьмой день мог прошелся вдоль стены без опоры. Тогда же узнал обстоятельства аварии. Больше всех досталось мне, остальные отделались переломами или сотрясением. Это радовало.

Егор посчитал меня достаточно окрепшим, чтобы обсудить детали моего состояния.

- Тебя здесь не оперировали, старик. Капали всякой дрянью, но это максимум, что они могли сделать. Если бы ты решил сдохнуть где-нибудь в пределах МКАДа, то уже бы скакал конем, а так - извини. Транспортировать тебя в таком состоянии тоже нельзя.

- Как транспортировать, - прохрипел я.

- На медицинском вертолете, - поймав мой перепуганный взгляд, Егор прорычал: - ты дебил или что?! Ты чуть в аварии не сдох, а простого самолета боишься!

- Они усыпят меня, надеюсь?

- Угу, как соседского шпица.

Брат знал, что я до одури боюсь летать и бесился. Мой тупой страх сильно портил нам жизнь - ни зимовок на Бали, ни спонтанных выходных в Стамбуле, который он так любил. Я передвигался по миру исключительно на машине, пока Соня не отправила меня к неврологу. Тот выписал рецепт на барбитураты, которые я должен принимать дважды до полета в ночь и в третий раз за шесть часов до рейса. Таким образом к моменту взлета я спал крепко и спокойно.

А сейчас…

- Сейчас ты и без колес спишь, - парировал Егор. - Тем более в Бурденко тебя повезут на реанимобиле, как принцесску. Люба всю Москву подняла, чтобы тебя прооперировали в любой день открытой датой. Мы не знали, когда ты придешь в себя и просто ждали.

Я кивнул. Не то соглашаясь, не то благодаря.

- Хорошая девка, присмотрелся бы ты к ней, что ли…как узнала, что с тобой, примчалась ко мне. И тут дежурила на равных, хотя я ее в отель отправлял. Она ж беременна как-никак.

Я снова кивнул.

- Кстати, это… - Егор почесал затылок, и отвел от меня взгляд - я как все случилось, Соне твоей позвонил. Она короче номер сменила, понял?

- Она молодец.

- Угу. Я новый номер пробил, но набирать пока не стал…

- И не надо. Соня вышла замуж.

- Ага. Значит не показалось. Ты к ней тогда ехал?

- За…

- Чего, - переспросил брат, а на его лице отразилось полное непонимание.

- За ней я ехал. Чуть-чуть не хватило. Она вышла замуж за этого…

Я напряг голову, чтобы вспомнить имя ее одноклассника, но так и не смог. Не то Коля, не то Толя. Про себя я всегда называл его гондоном. Весь одиннадцатый класс меня бесило, как Соня срывалась в интернет-кафе, чтобы пообщаться с этим пришибленным дружком. У нее самой тогда не было компьютера, а моим пользоваться она не хотела. И я как дебил сидел рядом, пока она набирала ему письмо. Но это было ерундой, по сравнению с неделей, когда Толя/Коля приехал в Москву поступать в театральный. Вежливый, правильный мальчик, сын маминой подруги и полная скотина, не сводившая с Сони своих телячьих глаз.

Я чуть не заорал в голос, когда узнал, что тот провалил первый же экзамен, и едет обратно в свои ебеня. Когда мы с Соней и ее мамой провожали Толю/Колю на вокзал, я был уверен, что в последний раз вижу эту лощеную рожу. И совсем не ожидал встретиться вот так. На свадьбе своей жены, где жених это он, а я так, даже не гость.

- Вышла и вышла, ты один тоже не заветришься. Давай, я ей письмо напишу и все расскажу?

- Не надо. Соня дала понять, что больше не хочет видеть меня в своей жизни. Ничего не надо, и не пытайся с ней связаться или узнать о ней.

- Да понял, понял.

Егор засунул ладони в карманы широких джинс.

- Уничтожайте себя как хотите, только второй раз тебе вряд ли повезет, Макс, - мудрого совета от старшего брата-раздолбая как раз и не хватало.

Я равнодушно пожал плечами. Вышло криво. Тело все еще не слушалось меня, а я его не торопил, наслаждаясь каждой секундой бодрствования. Сейчас я спал все реже и не так крепко, как вначале. Сквозь сон я слышал шаги, голоса, обращенную ко мне речь.

Как в тот раз, когда брат и Люба, заспорили, выживу ли я после операции…

***

Я открыл глаза на слове “тело”. В контексте:

- Мы не будем перевозить это тело в в Боткино!

Спасибо Егору, я всегда знал, как сильно он меня любит.

- Пока Макс стабилен, мы должны его перевезти, ты же знаешь, что тут его не лечат, сейчас он восстанавливается не для того чтобы выйти своими ногами, а чтобы сделать операцию.

- Он в надежных руках.

- Кого? Сельского врача и священника, - кипятилась Люба. Я слышал ярость в ее голосе, и такую же, только приправленную нашим фирменным упрямством в голосе брата.

- Насколько все хреново, - еле выдавил из себя. Голос срывался на скрип, как от ржавых качелей.

Люба и Еор повернулись в мою сторону и дружно закрыли рты.

- Ну…

- Шансы довольно неплохие, Максим, - первой заговорила Фролова, мягче и нежнее чем минутой ранее. - Это сложная операция, потом нужно восстановление, тоже… сложное. Но там хотя бы есть специалисты.

Я молча перевел взгляд на брата и испытующе посмотрел в его лицо.

- Сколько?

- Пятьдесят на пятьдесят, - ответил он. И прежде чем я выдохнул, добавил: - и еще столько же, чтобы тебя доставили в Москву еще теплым. Итого один к четырем.

- Не густо.

- У тебя крупная байда в башке, старик, и на последнем КТ там увидели что-то нехорошее, - Егор развел руками, мол “Се Ля Ви”.

- То есть твои один к четырем можно заменить на один к восьми?

Егор спокойно пожал плечами, а Люба наоборот, стала мотать головой в стороны, словно хотела скинуть с себя это наваждение.

- Там очень хорошие врачи, - болванкой повторила она.

- Значит едем.

- Мааакс, - протянул Егор, но я поднял руку вверх, призывая его остановиться. Один к восьми или один к восьмидесяти - на самом деле было не важно. Я не цеплялся за жизнь, но и отступать просто так не хотел. Не попробовав. Не проверив.

Люба поспешно вытерла набежавшие на глаза слезы. Не помню, видел ли я до этого, как она плачет. Кажется, ни разу. Я опустил взгляд ниже, с отросшего каре на живот, круглый и упругий как мячик.

- Когда тебе рожать?

- Сейчас тридцатая неделя, - она положила обе руки сверху, и стало понятно, что этот жест сроднился с ней. Выглядел так естественно и так странно. Я никогда не задумывался о том, какой Люба станет мамой для нашей дочки. Всегда видел себя - отца, с ограниченным временем и ограниченной любовью для маленького человека, заслуживающего всей заботы и внимания, которое я ей только мог дать. А она защищала ее, маленькую и еще совсем неизвестную жизнь - от этого мира, от всех его проблем и несправедливости, от меня.

Люба станет хорошей мамой.

- Мне это ни о чем не говорит, прости, - по крайней мере честно.

Она шмыгнула носом и произнесла:

- В июле. Приблизительно в начале июля.

- А когда мне могут сделать операцию?

- В любой день, я же говорила. Если что, ради нас подвинут расписание.

Я постарался улыбнуться. Мне было до того плевать на свою жизнь, что я даже не запоминал информацию по диагнозу, лечению, операции. Врачи постоянно крутились вокруг и рассказывали что-то, но оно не задерживалось в голове. И вообще мой мозг стал походить на гигантское решето, из которого вываливались события, даты, статьи уголовного кодекса и лица людей. Страшней всего было забыть Соню. Лучше всего, было наконец ее забыть. Егор утверждал, что все наладится, что это процесс обратимый, вот только… зачем? Все и так хорошо.

- Значит поедем на операцию, - спокойно сообщил я и добавил тем же невозмутимым тоном: - Люба, организуй пожалуйста нам роспись, необходимо узаконить наши отношения до… твоих родов.

Я не сказал до своей смерти, хотя подразумевал именно это. Один к восьми хороший шанс для надежды, и никчемный, чтобы пускать на самотек юридические дела.

- Ты хочешь, чтобы мы поженились? - Сухо спросила Люба. Но я увидел как что-то злое блеснуло в ее глазах.

- Именно.

Егор уселся на кушетку и, обхватив лицо руками, прошептал:

- Ой, дебииил. Что творит?!

Я мельком посмотрел на брата и продолжил:

- Это облегчит юридические вопросы после моей смерти. Ты родишь дочь, будучи в браке, и тебе не придется доказывать родство со своих слов и через тест ДНК. Зачем?

- Как предусмотрительно, - процедила Люба.

- И удобно. Никаких вопросов. Никаких комплексов у твоей девочки. Папа был и умер. Ну и в конце концов наследство, за которое не придется биться.

- Просто идиот, - прохрипел Егор из своей стороны палаты, но я его не слушал.

- Хочу сделать все правильно и не доставлять вам с ребенком проблем.

- А мне это зачем?

- Что?

Люба расправила плечи и села так ровно, что по ее спине можно на математике прямые чертить. Каждый жест выдавал скопившееся напряжение. Поворот головы, залом рук, натянутые носы туфель - все острое, все болезненное.

- Мне это все зачем, Макс? Я либо выхожу замуж за человека, который меня не любит, либо становлюсь вдовой. В чем смысл?

- Деньги. И моя фамилия. В нынешних условиях это может стоить куда больше той части наследства, на которую вы бы претендовали.

Несколько минут мы молча буравили друг друга взглядом. В Любиных глазах пылала ярость, в моих решимость смертника, готового сделать прыжок с моста. Впереди черная гладь воды и отражение луны которое зовет прикоснуться к себе. И я уже готов…

- Пожалуйста, Люба. Я хочу лечь под нож, зная, что сделал все правильно. Что у моего ребенка не будет проблем или недостатка в чем-либо. Что у нее будет хотя бы какая-то история обо мне, пускай короткая, детали ты можешь выдумать сама.

Губы Фроловой дернулись в кривой улыбке. Подбородок задрожал. И в следующий миг, она выбежала из палаты прочь.

- Не пойму, Максим, ты гений, ты святой или ты юродивый. Что там по определению всех трех? - Егор обалдело мотал головой и покрутил пальцем у виска.

Я не повелся на провокацию. Повернулся к брату и, собрав все силы, добавил:

- А ты проследи, чтобы ничего не попало в прессу. Про меня, аварию, роды, Любу - вообще ничего, понял?

- И зачем тебе все это?

- Так правильно.

- Ну раз правильно, то и женись после операции, а то, когда жених на кушетке и с уткой под боком - ну не очень романтично.

- Помнишь, когда от нас ушел отец?

- Конечно. Лучшее время в жизни. Всем наконец стало на нас насрать, и я все лето провел за гаражами. Если мне не изменяет память, то я и невинности там лишился.

- Тебе было десять, - хохотнул я, осаживая этого позера. Но улыбка сползла с моего лица, когда я вспомнил то, как я провел это лето. - Ты пропадал у одноклассников, а я видел как мама страдает. Дергается от каждого звонка. Закрывается в ванной и плачет, думая, что из-за воды мне не будет слышно.

- Все бабы склонны к истерии, - Егор как будто безразлично пожал плечами, но за беспечной улыбкой раздолбая ему не удалось скрыть горечь.

- Но не наша мама.

Она не жаловалась, но было понятно, до чего ей хреново. Я это видел и уже тогда решил, что ни за что не брошу своих детей, как это сделал наш отец.

- Странные выводы, старик. Я лично тогда решил, ни за что не вкладываться в отношения, как это сделала наша мама. И заботиться только о себе и своих интересах.

- Заботься, никто тебе не мешает. Только выполни мою просьбу. Если со мной что-нибудь случится, ты проследишь, чтобы с моей дочкой все было хорошо.

- Я бы себе и своего ребенка не доверил, а тут какой-то чужой.

- Не чужой, - надавил я. - Мой. Ты справишься.

В назначенный день меня транспортировали в городскую клиническую больницу имени Боткина. Как я и боялся, сделали это на вертолете. В полете меня вырубило не то от страха, не то от лекарства, но на этот раз обошлось без моих таблеток, которые мне теперь тоже противопоказаны.

Последнее что я видел когда закрывал глаза перед полетом - спокойный, улыбающийся Егор и алая от волнения Фролова.

Первое, что я увидел, когда меня разместили в палате Боткина - спокойный, улыбающийся брат и бледная до прозрачности Люба.

- Все хорошо?

- Конечно. Ты в надежных руках, так что все отлично.

Я не успел сказать, что спрашивал не про себя. Когда меня увозили на тележке, вслед за ней шел только Егор. Люба, распластавшись на четвереньках, упала в коридоре.

В одной больнице, в двух разных отделениях оперировали обоих Титовых.

Свет, кровь, алые потеки на белом халате. Тихие голоса, бряканье металла. Боль. Много боли. Остановка сердца, дефибриллятор, страх. Нечеловеческий крик и такая же нечеловеческая тишина.

В ту ночь, десятого мая, когда мне снова запустили сердце и я сделал первый отчаянный вдох, моя дочка, моя крошечная девочка, сделала вдох последний.

Я так и не увидел ее, не смог прижать к себе, не посадил на колени, не проводил в школу, не станцевал на ее свадьбе. Но главное, я так и не был на ее похоронах.

***

- Максим… - Я дернулся и увидел, как на меня смотрела Соня. В ее глазах беспокойство и тревога. - Ты в порядке? Ты будто немного выпал из реальности.

Кивнул, ловя в висках алые вспышки боли. Голова снова стала тяжелой, наверное на смену погоды или… или от нервов.

- Сонь, по Исмаилову мы решили, завтра нужно объяснить Лиле, что ты больше не можешь представлять ее интересы. Если хочешь, я сделаю это сам, чтобы не тревожить тебя.

- Нет-нет, - она наклонила голову, но все так же смотрела на меня. А во взгляде что-то нечитаемое, совершенно новое, ведь по сути передо мной сейчас стоял другой человек. Не моя жена. - Будет правильно, если я все объясню.

- Отлично. По остальным вопросам, - я сглотнул, - мы поговорим позже, можешь выбрать день и место для встречи.

Расстояние до коридора казалось непростительно длинным. Я едва шел, тяжело наступая на ноги, как в первый месяц реабилитации. На пороге увидел обувь. Остроносые туфли на каблуках и крохотные кроссовки рядом.

Чтобы понять их размер, приставил свой ботинок - нога Степана оказалась раз в пять меньше моей. Но в ней уже читалась уверенность, твердость, характер. И вывезла все это она - женщина на тонких шпильках. Мои заляпанные грязью ботинки как родные смотрелись здесь. Как будто так и надо: грубая мужская обувь, изящные туфельки и детские кеды. Это и есть семья, а все остальное так - симулятор.

И именно этого у меня не было. Потому что я все испортил.

- Титов, так все же, - меня догнал голос Сони, - тебя настигла Карма и оказалось, что ребенок был не твой?

Я через боль поднял лицо к ней. Яркий электрический свет из кухни ножом резал глаза. Хотелось сощуриться и отвернуться.

- Выкидыш на поздних сроках. Такое иногда бывает, - спокойно ответил я, наблюдая как меняется моя жена.

Она побледнела, вскинула брови вверх и вытянула губы в неестественно правильную букву о.

- Господи, прости, пожалуйста, я не знала.

- Никто не знал.

Я облокотился о порог, чтобы оттолкнуться и выйти из квартиры, пока силы не покинули меня.

- Макс, - тонкие пальцы сжали мое плечо, - мне очень жаль, я, конечно, много чего желала тебе и Любе, но такого никогда.

- Я знаю, - я слегка похлопал ее по руке.

- Если это уместно, то… черт, у нас еще такой разговор вышел неприятный… - Соня в досаде на себя зашипела, - я ей столько наговорила. Если это уместно, то передай Любе…

Я остановил ее, прежде чем она сказала хоть что-то.

- Нет, это неуместно. До завтра, котенок.

И только когда вышел на улицу, понял, что по ошибке назвал ее как раньше. Как называл много лет назад, когда жизнь была другой, и мы были другими. Не такими поломанными, как сейчас.